Дивер сломал меня. Добил окончательно, как он делает это со всеми. Вскрыл мою душу. Вселил надежду. А потом ударил. В самое уязвимое место, по кровоточащей ране.
Я словно вижу собственные вспоротые внутренности, но уже не чувствую боли. Онемение. Пустота. Оцепенение. Я будто умираю от болевого шока. Я не живая без Нейтана. Он лишил меня всего, лишил самой себя, потому что я нашла себя в нем.
Боже мой. Как же все… нелепо. Неправильно. Как же хочется верить, что это все неправда, что это бред моего измученного мозга, что это очередной дурной сон. И я проснусь. И тьма рассеется. И я вновь почувствую биение живого сердца внутри. И теплые губы коснутся моей макушки. И родной голос прошепчет слова любви и поддержки. И любящие руки обнимут мое тело крепко, унимая дрожь, забирая все мои страхи, даря такое желанное успокоение.
Но чертова реальность ледяными ручищами с размаху бьет по щекам, вырывает призрачную надежду, отрезвляет. Это кошмар. Худший из тех многих кошмаров, что мне пришлось видеть за последние недели. Худший, потому что у него нет конца. Худший, потому что от него не проснуться.
В прошлый раз я торчал здесь, в этой самой комнате, на этом самом стуле, четыре года назад, когда скопытился папаша. Стрелка часов, как и тогда, показывает между римскими «II» и «III» на пожелтевшем циферблате, а навязчивый треск механизма звучит громче, чем мои мысли. Но даже ему не удается заглушить их настолько, чтобы мой мозг перестал терзать сам себя.
Все те часы, что меня везли в Хеджесвилль, я не мог думать ни о чем, кроме Бель. Даже о самом себе не думал: плевать, я в дерьме, и я сам на это подписался. Но каково сейчас
Пока я буду гнить в тюрьме, среди таких же мразей, как сам, соблюдая условия уговора с Квентином. Буду его шестеркой, делать для него грязную работу, налаживать нужные контакты за решеткой. Только так он отстанет от Изабель. Это был единственный вариант. Я не мог не согласиться, просто не мог.
За дверью вдруг слышится мужской голос, переговаривающий с конвоиром в коридоре, и я заставляю себя поднять со сложенных рук отяжелевшую голову и сбросить капюшон толстовки.
Когда входит шериф Осборн, он будто намеренно, с оглушающим скрежетом, медленно отодвигает стул напротив и усаживает свою жирную задницу. В его руках толстая коричневая папка – наверное, с моим делом. Он демонстративно бросает ее на стол и даже не раскрывает. Тупо выпендривается. Ему меня этими бумажками точно не запугать.
– Знаешь, когда много лет назад ты впервые очутился в допросной, Дивер, я прямо по твоей физиономии понял, что ты еще не раз здесь окажешься. У меня на таких, как ты, профессиональное чутье, – надменно произносит шериф, особенно растягивая слово «профессиональное». Уверен, потому что для него слишком сложно произносить слова длиннее, чем «пончик».
Невольно усмехнувшись, я по привычке пытаюсь скрестить руки на груди, но мешают наручники, прикрепленные к столу.
Заметив мою попытку, Осборн нагло хмыкает, и мои кулаки через боль сжимаются от желания заехать ему по морде. Черт, последние часы я только о том и мечтаю, чтобы набить кому-то рожу. Хоть самому себе.
– А совсем недавно… – продолжает он, нагло ухмыляясь, – я прямо здесь допрашивал твою подружку. Сидела тут и убеждала меня, что ничего не знает о нападении на Леннарда…
Нервно сглатываю волнение, слыша от него про Изабель. Моя девочка. Сколько ей пришлось пережить из-за меня и сколько еще предстоит.
– Я же вроде имею право хранить молчание и все такое. Было бы здорово, если бы и ты заткнулся, Осборн, – цежу я.
Шериф щурит свои крысячьи глаза и наигранно ухмыляется, откинувшись на спинку стула.
– Ну, раз такой принципиальный – молчи, а я человек общительный… – он с неестественным интересом рассматривает свои ногти. – Но какая разница, а, Дивер? Молчи сколько влезет, но ты же загремишь по полной. Твое дело – полная безнадега. И зачем вообще твой босс тратится на адвоката?..
От слова «босс» меня передернуло. Квентин успел договориться с Осборном. Это было очевидно и раньше, но теперь я точно уверен. Какая там была главная претензия Рейвен? Что я не стал подстилкой местного шерифа? Отлично. Зато чертов Квентин создал все условия для процветания «воронов» в Хеджесвилле. Как, должно быть, и в других городках этой части штата. И я ведь теперь один из них. Из этих мерзких падальщиков и предателей, «воронов». Унизительно. Как и угрожал – Квентин отнял у меня все. Изабель, свободу, честь. Все, что было важно для меня. Злость вновь загорается во мне, и я наконец понимаю, чье именно лицо мне хочется набить.
Не успевает шериф вновь раскрыть свою пасть, как дверь в допросную тихо отворяется. Терпкий запах табака распространяется в помещении, и в проеме появляется кучерявая башка. О, нет, мое мнение изменилось. Вот чью рожу я хочу набить больше всего. Копа, который посмел прикоснуться к моей Изабель. Надеюсь, он не позволял себе вольностей в пути.
