И вот уже рыдает оркестр, Башашкин позовет однополчан-музыкантов, ему никто не откажет. Гроб поднимают на плечи и несут к автобусу. Я сам несколько раз был на похоронах, и мне всегда казалось, что покойники сквозь еле заметные щелки между ресницами подглядывают за тем, как ведут себя пришедшие проститься, достаточно ли скорбят и печалятся. Возможно, и потом умершие наблюдают за теми, кто остался жить, мы просто этого не знаем, как герои кинофильма на экране не подозревают, что за ними, плача и смеясь, из темноты кинозала следят сотни глаз…
За дверью послышались шаги и заскрипела задвижка, я как стоял, так с размаху и рухнул на табурет, больно ударившись копчиком. Вошел Костя.
– Сидишь?
– Сижу.
– А чего морщишься?
– Живот болит.
– Это на нервной почве. У меня перед строевым смотром тоже всегда крутит – мочи нет. Идем!
– Куда?
– Узнаешь.
Мы вышли в коридор, и лейтенант повел меня, уже не удерживая почему-то за воротник, не в «залу», а в другую комнату, оказавшуюся кабинетом. Там стояли друг против друга два письменных стола, за одним сидел в кресле и разговаривал по телефону Ипатов, точнее, он слушал, кивая, изредка вставляя «так-так» или «вот оно что». Наверное, у них тоже параллельные аппараты, как в приемной и кабинете Морковки. Бывший директор показал мне взглядом, чтобы я остался и ждал, а жениха движением бровей отослал прочь, тот хлопнул меня по плечу и вышел.
Я осмотрелся. Справа, за спиной Павла Назаровича, висел на стене портрет педагога Макаренко в круглых очках, такой же украшает кабинет Норкиной. А вот слева, над пустовавшим креслом, я увидел изображение неизвестного мне человека: раскосые, почти монгольские глаза, пышная шевелюра, а усы и бородка как у Чернышевского. По привычке я принялся рассматривать книжные корешки и тоже заметил одну закономерность: за спиной Ипатова на полках стояли в основном книги по педагогике и воспитанию, собрания сочинений Макаренко, Ушинского, какого-то Яна Амоса Каменского… А на другой стороне преобладали юридические пособия, своды законов, толстые справочники практикующего адвоката…
– Жаль, Иван Григорьевич, что не заедете, – огорчился Павел Назарович. – Но спасибо за важную новость! Держите нас в курсе. Всегда ждем вас в гости! Всего доброго! – Положив трубку, он некоторое время изучал меня, словно видел впервые.
– Надумал признаваться?
Я вздохнул и помотал головой.
– И не надо. Я сам тебе скажу, с кем ты бил окна: Корнеев, Серов и Сталенков.
– Откуда вы узнали? – вырвалось у меня. – Я ничего вам не говорил.
– Еще бы! Теперь ясно, почему ты молчал как партизан. С этими мерзавцами опасно связываться. Но с ними покончено. Двоих взяли, третьего ищут…
– Из-за окон? – растерялся я.
– При чем тут окна! Хотя… Знаешь, Серов и Корнеев тоже подумали, когда к ним пришли, что их забирают за битые стекла…
– А за что же?
– За нанесение тяжких увечий. Жиндарев, которого Грантова опознала, понял, что к чему, и дал показания: все это организовал Сталенков, он же привлек Серова и Корнеева. А ты не знал?
– Не-ет…
– Брось, не умеешь врать!
– Я догадывался…
– То-то! История, прямо скажу, скверная. Колонии твоим дружкам не миновать. А тебе, Юра, остается надеяться, что теперь всем будет не до разбитых окон. Я, как и обещал, никому ничего про тебя не скажу. Они, – Ипатов кивнул на дверь, – тоже распространяться не станут. Мы договорились не ломать тебе жизнь, хорошист. А ты сделай выводы и больше никогда в такие истории не попадай! Понял?
– Понял? А Ирина Анатольевна точно ничего не узнает?
– Точно.
– Спасибо!
– Вот твое имущество. – Он протянул мне мою сумку. – Все на месте. Я там тебе еще одну книжку положил, прочитаешь – вернешь. Но, чур, грязными руками не листать и страницы не загибать. Договорились?
– Договорились.
– Вопросы есть?
– Есть.
– Задавай!
– А кто это? – Я показал на портрет узкоглазого бородача.
– Нравишься ты мне, Юра Полуяков! Теперь-то я понимаю, почему Ирочка с тобой носится как с писаной торбой. Это великий адвокат и судебный оратор Федор Никифорович Плевако. Гений! Ни одного дела не проиграл. Кумир Веры Семеновны. Она его речи наизусть знает. Ну, ступай! А то уже, наверное, родители тебя хватились, волнуются. Беги!
– Спасибо!
– Судьбу благодари!
Я попятился и выскочил в коридор, там меня дожидался Костя.
– Ну что, отпустили тебя?
– Ага…
– Значит, свободен как Африка?
– Угу.
– Везунчик! Скажи спасибо Павлу Назаровичу – святой человек! Пойдем, дверь за тобой запру, махновец!
