– Не знаю… – пробормотал я и попятился, понимая, что вот сейчас и начнется самое страшное:
«Что-о-о-о-о? Дыхни! Не может быть! Кошмар! Дожили! Юрка-то у нас – пьяница!»
– Ми-иша, как не стыдно! – взвыла маман. – И когда только успел? Какой ты пример сыну подаешь!
– Только не надо мне персональное дело шить! Не в парткоме! Ну, успел, успел, – не стал отпираться отец. – А как такую игру на сухую смотреть? Никаких нервов не хватит. Не вылезают из штрафной площадки, а забить не могут, косоногие! А ты знаешь, какие у них зарплаты?
– Какие?
– Как у вашего директора.
– Триста восемьдесят?! Не может быть! – ахнула Лида.
– Если не больше! И за такие деньги даже Логофет как обгаженный бегает. Разве можно было Гершковича без присмотра оставлять!
– Безобразие… 380! За что? Люди за такие деньги уголь в шахте рубят! – возмутилась впечатлительная Лида. – Ладно, сынок, иди мой руки! Подожди, ты какой-то странный вернулся. Лица на тебе нет. Ну-ка, подойти! Что-то с тобой не так…
Я попятился, отчетливо сознавая: приближаться нельзя. Если она учует от меня отвратительный запах той вонючей мешанины, что мне пришлось пить, отовраться будет невозможно. Но я-то знал, чем можно сбить с толку маман: у взрослых такое же отношение к питанию детей, как у людей доброй воли к атомной войне. У нас в семье с недоеданием связана особая история.
– Подташнивает. Наверное, от голода… – обессиленным голосом промолвил я. – Ничего после школы не ел…
– Как ничего? Ты же домой после занятий заходил…
– Не успел… Торопился…
– Разве можно! Опять в обморок хочешь грохнуться? Забыл?! Мыть руки и за стол! Немедленно!
В пятом классе мне, как председателю правофлангового отряда, доверили 19 мая стоять со знаменем на сцене Дома пионеров. Был полный зал, в президиуме за длинным столом в два ряда сидели разные руководители и знатные люди района, даже один Герой Соцтруда. На трибуне менялись ораторы и говорили, говорили, говорили… Такие речи напоминают мне детскую трубу-калейдоскоп: посмотришь в окуляр на свет, а там, внутри, сияющий узор невиданной красы, встряхнешь игрушку, глянешь снова – еще краше, просто невероятный орнамент, и так до бесконечности… Но если раскурочить картонный цилиндр, внутри обнаружится полгорстки невзрачных осколков, а дивные витражи – результат хитро устроенных зеркал.
Я стоял на посту, сжимая древко, изнывая от скуки, и постепенно голоса выступавших слились в усыпляющее жужжание, под ложечкой заворочалась тошнота, в ушах что-то запиликало, а огромная люстра под потолком расплылась, как в видоискателе ФЭДа, не наведенного на резкость… Очнулся я в комнате за сценой в тот момент, когда резко отдернул голову от флакона с нашатырем, который мне в нос совала медсестра в белом халате.
– Очнулся!
– Бедный мальчик! Разве можно так пугать! – повторяла Осотина, растирая мои виски. Она глядела на меня с испуганной любовью.
– В чем дело? – хмурилась Анна Марковна. – Юра, ты поел после уроков?
– Не успел…
– Почему?
– Мы репетировали вынос знамени. – На самом деле я уже вторую неделю экономил на питании, чтобы купить в «Книжном мире» серию треугольных марок «Птицы Африки».
– Ирина Анатольевна, это ваша халатность. Объявляю вам замечание!
– Признаю, сделаю выводы, – насупилась наша ни в чем не виноватая классная руководительница.
А Кузя потом рассказал, как это выглядело со стороны: я стоял, стоял, потом зашатался, выпустил из рук древко, тяжелое златотканое знамя хлопнулось в одну сторону, а мое тело в другую, навзничь: сначала о доски сцены гулко ударилась голова, а потом – каблуки ботинок. Зал утробно охнул, президиум бросился приводить меня в чувство, а старенький, глуховатый участник боев на Красной Пресне продолжал, ничего не замечая, бубнить с трибуны заранее написанный ему текст. Потом почти год я был тем самым Полуяковым, доходягой, который хлопнулся без сознания в День рождения пионерии…
…Моя у раковины руки, я успел разжевать мускатный орех, а сев за стол, так набил рот картошкой с салом, что чуть не задохнулся. Но мои опасения были напрасны: взрослые при виде ребенка, с аппетитом поглощающего еду, добреют и теряют бдительность. А если еще попросить добавки, то на какое-то время ты становишься для них пионером-героем. Пока Лида ходила на кухню за чайником, а Тимофеич доставал из шифоньера секретную манерку со спиртом, я стянул со стола пару кусков хлеба и колбасы, потом, после чая, сделал вид, будто у меня прихватило живот, помчался якобы в туалет, а сам сбегал на чердак, благополучно миновав пост бабки Эммы.
Сталин лежал на диване и курил, глядя в потолок.
– А чего так мало приволок?
– Больше не получилось.
– Ладно – сойдет.
– Может, тебе водички принести?
– Не дергайся, смотри, что я тут нашел! – И он показал мне початый пузырь красного портвейна, заткнутый пробкой, скрученной из газеты. – Хлебнешь?
– Ты что! Я и так чуть не засыпался…
– Мое дело предложить, твое – отказаться… – Он откупорил бутылку и сделал глоток. – Фу, клопомор, ёпт!
– Ну, и куда ты теперь?
