…Я мчался по пустынному Балакиревскому переулку к огням Бакунинской улицы, зажав в кулаке юбилейный рубль и чувствуя себя неутомимым, словно Роберт. Но в моей душе, как и в полупроводниковых мозгах свихнувшегося робота, сгущалось гнетущее чувство опасной неправильности того, что я делаю. Казалось, избиение Батона с Коровой, распитие пива в недопустимом возрасте и вот теперь кража Сашкиного достояния – все это случилось не со мной, а с каким-то другим семиклассником, похожим на меня, как Роберт на Сергея Сергеевича. И этот, другой, мальчик совершает теперь поступки, чреватые серьезными последствиями для меня – Юры Полуякова. Добрый внутренний голос с интонациями Литвинова, ведущего передачу «Ровесники», уговаривал меня вернуться домой, положить монету в банку с кормом, спрятаться под одеялом и забыть обо всем, что случилось. Но ответом ему было надменное упрямство, жажда опасности, заставлявшая меня в детстве вместе с бедовыми ребятами лазать по гулким, железным, скользким после дождя крышам, подходить к самому краю и плевать вниз на асфальт, хотя я жутко боюсь высоты…
Улицу я перебежал на желтый свет, и таксист, высунувшись из окна «Волги», погрозил мне кулаком. Пацаны, наоборот, радостно замахали руками, а когда, разжав пальцы, я показал им профиль Ильича, они аж присвистнули. Чтобы всё успеть – оставалось пять минут, и решили так: Корень, как самый матерый и рослый, покупает «краску», а мы – закусь.
Гастроном готовился к закрытию. Ворчливая уборщица тетя Зина, одетая в синий халат, протирала мокрой тряпкой, распяленной на швабре, мозаичные полы и на обувь вошедших покупателей смотрела с неприязнью, хотя настоящая слякоть еще не началась и никто грязи на подошвах с собой не тащил. Другое дело: начало зимы или ранняя весна, тогда пол приходится посыпать опилками, впитывающими уличную жижу. Бормоча «уйди-уйди!», тетя Зина норовила проехаться тряпкой именно по тому месту, где стоял покупатель, и тот невольно отскакивал в сторону. Если кто-то начинал возмущаться, она совала ему швабру, мол, давай тогда сам поорудуй, и на этом обычно препирательство заканчивалось.
Суровая кассирша в стеклянной будке, сверкая перстнями, пересчитывала выручку, стягивала взъерошенные купюры черными аптечными резинками, а мелочь ссыпала в холщовые мешочки. Витрина мясного отдела была пуста, на эмалированных лотках остались лишь коричневые потеки крови, а из чурбана торчал огромный топор, точно кому-то недавно отрубили голову и ждали теперь очередного приговоренного к смерти. Грузчик Петя, шатаясь, увозил из молочного отдела на тележке ящики с дребезжащими пустыми бутылками. Трезвого подсобного рабочего мне видеть еще ни разу не приходилось. В бакалее вообще никого не было, прилавок загораживали деревянные счеты, поставленные на ребро. Сбоку стоял пакет с коричневыми макаронами: продукт завесили, но так и не оплатили – передумали. И только к винному отделу выстроилась нетерпеливая очередь. Раздраженная продавщица торопливо отпускала товар, поглядывая на часы, висевшие под потолком.
Мы метнулись к кассе.
– «Солнцедар», – солидно, понизив голос, сказал Корень и выложил в углубление мраморной плошки юбилейный рубль, добавив к нему мелочи.
– Не рановато ли? – Кассирша скривила лиловые губы.
– Какой там! Без трех восемь… – словно не поняв намека, ответил здоровяк.
– Ну смотри, остряк-самоучка! Я-то пробью, а там уж сам договаривайся… – Она надавила на клавиши, крутанула сбоку ручку (такая же у бабушкиной швейной машинки) и оторвала серо-синий чек, выползший из щели аппарата, украшенного латунной чеканкой.
– Следующий!
– Пятнадцать копеек в молочный отдел, – объявил Серый.
Кассирша ухмыльнулась, явно разгадав нашу хитрость, но выбила – ей-то что. Тут задребезжал звонок, извещая о закрытии магазина, но чеки они отоварить обязаны: правила советской торговли никто еще не отменял!
Продавщица молочной секции, нанизав чек на острый штырь, торчащий из деревянной подставки, без вопросов выбросила на прилавок плавленый сырок «Дружба» в желто-красной фольге – подавитесь. А вот у Корня, когда наконец подошла его очередь, дело не заладилось.
– Тебе сколько годков-то, парень? – строго спросила хозяйка винно-водочного отдела и показала на табличку, сообщавшую, что гражданам, не достигшим 18 лет, спиртные напитки не отпускают.
– Сколько положено, – пробасил Корень, выпятив челюсть.
– И паспорт с собой имеется?
– Дома забыл.
– Вот завтра с паспортом и приходи.
– А чек как же?
– Маш, верни ему деньги!
– Я уже кассу сдала! – был ответ.
– Пошел-пошел! – Тетя Зина стала шваброй оттеснять здоровяка от прилавка. – Ходют тут, грязь таскают…
– Пе-еть, скажи ты ей! – Корень, оглянувшись, жалобно попросил грузчика, тот как раз нес в подсобку пустые коробки.
– Галёк, не вредничай! Я его знаю, он уже армию отслужил…
– Ага, и в космос слетал! – злобно хохотнула та, но бутылку, стукнув донцем, все же выставила: на ядовито-желтой этикетке черными буквами было написано «Солнцедар».
– Нате – травитесь, если себя не жалко!
