Так пел на кухне, подвыпив, их родственник Саблин, наезжавший иногда из Рязани. Начинал он с прибауток и частушек, даже иногда играл на ложках, а заканчивал всегда одним и тем же: воплями, слезами и порывами немедленно свести счеты с жизнью, от него прятали колющие и режущие предметы, а потом дружно вязали полотенцами.
Историю про то, как они станцевали кадриль и насмерть влюбились друг в друга, я слышал сто раз, и в заключение тетя Шура всегда говорила так: «А Лариска-вертихвостка потом от злости все углы у подушки отгрызла. Поделом трясогузке, живи теперь со своим колченогим!»
– А фонарь горит? – спросил я, терпеливо дослушав до конца.
– Нет, Юрок, батарейка давным-давно села. Выбросил, окислилась. Даже не знаю, выпускают теперь такие или уже нет… – Черугин отвинтил колпачок, показав мне пустое отверстие.
– Может, «пальчики» подойдут?
– «Пальчики»? Не исключено… Главное – вставить, если влезет, контакт будет.
– Коля! – возмутилась тетя Шура. – Соображай, что мелешь – ребенок же!
– А я что? Я ничего… – Подмигнув, сосед протянул мне свое сокровище. – На, Юрок, владей, Фадей, моей Маланьей!
– Это не мне, это в музей боевой славы!
– Да хоть в Оружейную палату.
– Надо еще воспоминания…
– Какие такие воспоминания? – Улыбка покинула широкое лицо дяди Коли.
– Письменные… От руки… Четыре странички.
– Юрочка, окстись! Я тебе что, маршал Василевский, мемуары писать!
– Ой, помру от смеха, – заохала, скрипя пружинами, тетя Шура. – Да он кроме заявления на отпуск в жизни ничего никогда не накарябал!
– Нет уж, дружок, мое дело – бочку сладить, ящик поправить, а пишет пусть Шолохов.
– Без этого нельзя, без этого экспонат не считается.
– Ну, не знаю, как быть! Пошурупь сам, у тебя мозги свежие, да и парень ты с головой.
– Съешь, Юрок, плюшку с маком – на сытый желудок лучше думается! – посоветовала тетя Шура.
Уплетая сдобу и усиленно размышляя, я вскоре сообразил, как можно выкрутиться из безвыходного вроде положения.
– Дядя Коля, давайте так: вы мне своими словами всё расскажите, я потом запишу, как изложение, и вам вслух прочитаю, а вы тогда уж своей рукой… Вроде диктанта…
– А что? Дело! Только ты так диктуй, чтобы я ошибок не насажал, а то потом позора не оберешься! Будут говорить, что фронтовики грамоты не знают.
– Отлично!
– Ну, тогда садись поудобней и слушай! 22 июня одна тысяча девятьсот сорок первого года товарищ Молотов Вячеслав Михайлович сообщил нам по радио, что Гитлер вероломно без объявления войны напал на СССР. Я был в Скопине. На воскресенье поехал, прогуляться…
– С Лариской! – не удержалась тетя Шура.
– Какая теперь-то разница! И вдруг на площади из репродукторов как гром среди ясного неба: важное правительственное сообщение. Стоим – слушаем, разинув рты. Я сначала, молодой дурень, обрадовался, мол, фашисты дали нам такой прекрасный повод расправиться с ними, выручить из тюрьмы товарища Эрнста Тельмана и установить наконец-то советскую власть в Германии. Видно, я улыбнулся, потому что дед со шрамом через все лицо глянул на меня исподлобья и буркнул:
– Чего лыбишься, чудак-человек! Кровавыми слезами теперь умоемся. Я с немчурой еще на германской бился – лютый народ…
Потом дядя Коля рассказал, как получил повестку, обнял родню и поехал с призывниками-односельчанами на колхозной полуторке в район, там их быстро осмотрели доктора, признали годными, лишь одного парня с туберкулезом на лечение отправили. И ему все сочувствовали, успокаивали, мол, подлечишься и своих догонишь, только не телись особо, а то война кончится. Когда они голой шеренгой выстроились по росту перед врачебной комиссией, появился невысокий краском со шпалами в черных петлицах, он оглядел новобранцев, с сомнением посмотрел на дядю Колю, стоявшего как раз посередке, потом хлопнул его по плечу и приказал:
– Начиная с этого бойца и всех, кто ниже, – ко мне. Остальных пусть пехота забирает.
– Так я попал в танковые войска. А из наших деревенских, кого в пехоту записали, никто не вернулся.
– Ну хватит, Николай Иванович, голова от твоих рассказов пухнет. Стул бы поправил – совсем расшатался… – проворчала тетя Шура.
– Есть, товарищ командир, – подмигнул мне сосед. – Ты, Юрок, приходи лучше завтра.
Я слушал его воспоминания четыре вечера и жалел, что советская наука не изобрела пока маленький магнитофон размером хотя бы с пломбир за сорок восемь копеек: нажал кнопку – и не надо ничего запоминать или записывать в тетрадку. Можно было, конечно, попросить у Башашкина «Комету», но она величиной с хороший чемодан и весит килограммов двадцать, а каждая кассета диаметром с десертную тарелку. Дядя Коля закончил свой рассказ взятием Берлина, а карандаш-фонарь, как выяснилось, достался ему в наследство от командира экипажа старшего сержанта Федора Понявина, геройски погибшего на Прохоровском поле.
– Ну, слава богу, закончили, а то все уши мне пробубнил, – обрадовалась тетя Шура и встала с постели, чтобы накрыть на стол, а потом на радостях даже налила мужу водки, настоянной на лимонных корках.
