…По обеим сторонам спортзала окнами расположены две служебные квартиры, к каждой сбоку пристроено крылечко с козырьком и ступеньками. Как мне объяснила Осотина, эти помещения с самого начала предназначались директору и завучу, так как в прежние времена начальники круглосуточно были при исполнении. Главный человек в стране сам трудился с утра до ночи и мог позвонить министру просвещения в любой неподходящий момент, а тот, получив нагоняй и очередное задание, поднимал с постели своего непосредственного подчиненного, тот начинал трясти нижестоящих, да так, что только держись. После одного из таких авралов, говорят, директор соседней школы получил от неожиданности инфаркт и умер на посту. Оказалось, заведующий роно спросонья перепутал номер телефона и чихвостил беднягу, думая, что песочит директора 353-й. Потом, конечно, ошибка выяснилась, но извиняться было уже не перед кем.
В левой квартире, если смотреть со спортдвора, живет Павел Назарович с женой и дочерью, он лет десять возглавлял нашу школу, а потом по состоянию здоровья перешел на другую работу, кажется, в ДОСААФ, и его сменила Морковка, но он пока еще занимает служебное помещение, так как новый дом, где ему обещали квартиру, никак не могут докончить. Называется это «долгострой». Работа может остановиться в самом начале. Например, за Немецким рынком есть котлован, его вырыли так давно, что он превратился со временем в пруд, где окрестные жители удят карасей и даже купаются. А неподалеку от библиотеки имени Усиевича высится пятиэтажка, подведенная под крышу, причем окна уже застеклены, а двери еще не вставлены. И в таком виде дом стоит не первый год. На мои расспросы, отчего да почему, Лида отвечает многозначительно:
– Фонды не выделили. Бюджет не резиновый.
– Головотяпы! – фыркает Тимофеич.
В служебной квартире справа никто не живет, так как завучи Элеонора Павловна и Клавдия Ксаверьевна обеспечены отдельной площадью. Сначала туда мечтала въехать Ирина Анатольевна. Из обрывков ее разговоров с Еленой Васильевной я узнал: моя любимая учительница в ту пору страшно поссорилась со своим соседом по коммуналке, он устроил, как она выразилась, из квартиры вертеп с девицами легкого поведения, которых я представлял себе в виде воздушных акробаток из цирка. Тогда Осотина попросила Морковку пустить ее на свободную площадь, пока они с мамой не подберут хороший вариант обмена. Однако Норкина сказала: нет, там запланирован музей боевой и трудовой славы, внезапное вселение могут неправильно понять.
– Семерке не отказала бы! – шепотом жаловалась подруге Ирина Анатольевна, поглядывая, как я, сидя за последней партой, сочиняю заметку в стенгазету.
– Точно! Кого-то своего хочет осчастливить! – кивнула секретарша.
– Что делать? Что делать? Я сойду с ума! Эти афинские ночи… Кошмар! Опять вызывали милицию и скорую. У мамы снова сердечный припадок.
– Не надо было мужу квартиру оставлять, когда разводилась! Что за дурь! Что за безалаберность?
– Женя, это было невыносимо! Он превратился в животное… И это, наконец, его квартира.
– Ах, какое великодушие! Ах, мы голубых кровей! Вот и терпи теперь, принцесса на бобах!
Разговор, честно скажу, загадочный. И только недавно я узнал: семерками они промеж собой называют евреев, так как на телефонном диске буква «е» соответствует цифре «7». Вообще, взрослые, как я заметил, слишком большое значение придают национальности граждан, хотя нам, детям, внушают, будто все люди – братья, а в кинофильме «Цирк» зрители, пришедшие на представление, буквально млеют от восторга, узнав, что белая американка родила негритенка, кудрявого малыша, умиляясь, передают с рук на руки, напевая колыбельную:
Морковка, кстати, не обманула: в служебной квартире затеяли музей, совмещенный с пионерской комнатой. Раньше она была на втором этаже, рядом с учительской, в маленьком помещении, где всю середину занимал длинный стол для заседаний совета дружины. Слева на полках расположились разные пионерские ценности: горн, барабан, кубки спартакиады, чугунный бюстик Ленина, подаренный нашими шефами – «Черметом». Прежний старший вожатый Славик Булыгин поставил в нишу настоящий череп с верхними зубами, но без нижней челюсти, его нашли строители, когда рыли котлован под новый дом на Бакунинской, и отдали за бутылку, хотя должны были вызвать милицию для выяснения. Истеричка однажды заглянула, увидела мертвую голову, разругалась, мол, что за жуть в неположенном месте, и «жуть» была немедленно спрятана в выдвижной ящик. Славик вообще был парень странноватый, он пережил блокаду и намекал на то, что с голодухи пробовал человечину: жрать можно, но сладковатая на вкус. Скорее всего, врал…
