– Прелестно! – с улыбкой сказал Гарасфальт, державшийся рукой за поручень, проходивший сверху салона, и шагнул к пассажирскому выходу.
Шуша глянула ещё раз в иллюминатор у кресла, встала и пошла за ним. И вдруг споткнулась: аналитик внезапно рванулся обратно и склонился перед своим иллюминатором. И тут же рухнул перед ним на колени, загораживая проход.
– Ты чего? – спросила Шуша.
– Прелестно… – пробормотал он с каким-то странным выражением. – Ты только посмотри. Не иначе, генеральчик наш…
Шуша наклонилась и выглянула.
Самолёт уже был оцеплен. Вокруг, положив руки на весьма недвусмысленно выглядевшие автоматы, стояла как минимум рота спецназа МЧС. Лица у солдат за прозрачными щитками казались озадаченными. Шуша прикрыла глаза: ну да, со стороны хвоста ещё бойцы подбегают…
Дверь кабины пилота хлопнула, и вошёл давешний лётчик. Они обернулись.
– Диспетчерам поступила ошибочная информация об угоне самолёта, – теперь он не улыбался, но Шуша всё равно не могла не залюбоваться его открытым уверенным лицом. – Сейчас всё выяснится. Подождите, пожалуйста. Она проводила лётчика взглядом.
– Какой угон? – толкнул её в бок Гарасфальт. – Ты понимаешь? Ты понимаешь, в чём дело?! Этого же лет пятьдесят не было! Это генералишка, он!
Гарасфальт принялся лихорадочно рыться в вещах. Наконец извлёк из глубин сумки сотовый и принялся нажимать кнопки. Шуша встала и, махнув рукой Гарасфальту, прошла к кабине.
– Можно к вам? – постучалась она.
Лётчик открыл, не глядя на неё. Он одновременно прижимал к ушам две пары наушников:
– Да, Домодедово. Триста четырнадцатый успешно сел. Подождите, тысяча двести тринадцатый. Домодедово, слышите меня? Я на земле, в зоне видимости, откуда информация? Тысяча двести тринадцатый, на борту двое представителей бюро. Да, проверяли, аналитик и геомант. Ноль-ноль, ответьте мне.
В наушинках что-то прошипело.
– Ноль-ноль, ответьте номеру триста четырнадцать!
Шуша вздохнула. Ах вот как? Ноль-ноль – единый позывной служб безопасности! Ну ладно.
Пушистую красненькую собачку на шнурке с присоской, подаренную лётчику дочкой, – снять со стекла, лизнуть прозрачный пружинящий пластик присоски, с усилием размахнувшись, прилепить на входную дверь кабины. Выйти в салон, где по-прежнему ошеломленно пялится в иллюминатор Гарасфальт, схватить его сумку… Где это, где это?
– Ты что творишь?! – остроухий отвлёкся от созерцания оцепивших самолёт военных и, глядя на неё, странно свернулся клубком на полу салона.
«Боится, что будут стрелять?!.» – мелькнула мысль у Шуши.
– Быстро, где у тебя синий свитер? – спросила она, расстёгивая его сумку.
Гарасфальт, похоже, понял. Он переполз поближе к сумке и с головой погрузился в неё.
Шуша в полный рост прошагала в хвост салона – к туалету. «Быстро, быстро!» – обмылок из металлической мыльницы, разломанный ею несколько раз, исчез в отверстии унитаза.
– Ну и что с ним делать? – робко спросил Гарасфальт, стоя на коленях и потряхивая свитером перед ней, снова вышедшей в салон.
Шуша рухнула на кресло.
– Да всё уже. Ладно. Посмотри, ушли? – она устало повела головой в сторону иллюминаторов.
– Великолепно… Уходят… – глянув, простонал Гарасфальт. – А что я теперь директору скажу? Ему обязательно доложат. Они же могли нас попросту…
Дверь кабины снова хлопнула.
– Просим прощения, произошла ошибка. Извините за неудобства… – начал пилот, но Шуша прервала его:
– Это вы от себя? Или спецназа МЧС? Или персонала Домодедова?
Лётчик внимательно посмотрел на неё.
– Это действительно какая-то ошибка. Простите нас. Действия как наземных, так и воздушных служб будут серьёзно расследоваться.
Шуша кивнула. Словам этого лётчика она верила, хотя знала, что такая искренность не входила в его компетенцию. На секунду она снова увидела картинку – широкий проспект, открытая машина, цветы… И вздрогнула от ощущения предопределённости.
Она повлияла на его судьбу, чуть-чуть, но повлияла. Только что, прилепив красненькую собачку на дверь кабины.
До этого всё ещё могло сложиться иначе. Но она, геомант, пытаясь спасти себя, изменила и будущее существа, случайно оказавшегося рядом с нею.
Лётчик принадлежал вечности. Уже точно.
И толпы, и открытая машина, и охапки цветов. Навсегда.
Навсегда.
Вместе с Гарасфальтом они встали и шагнули к пассажирскому выходу.
– Сейчас подъедет трап… – открыв люк, произнёс пилот.
Она оглянулась на прощание, пытаясь запечатлеть момент в памяти. Пилот улыбнулся в ответ. Гарасфальт, не глядя, кивнул.
Эскалатор с прозрачными ступеньками, под которыми был виден весь механизм, крутящий сложную машину, вёз их вниз.
– Тебя должны встретить, – дёрнул Шушу за плечо Гарасфальт. Она кивнула, наблюдая за пассажирами Домодедова сверху.
Кто-то проходил на посадку, кто-то прилетал, кто-то встречал.
Пол зала приблизился, и она сразу шагнула влево, освобождая место для остроухого.
– Встретят, значит, – пробормотала она.
