– Дедушка!!! – заорала Шуша во всю мощь лёгких. Деревья полностью поглотили голос.
Она глянула на часы. Восемнадцать ноль пять. Прекрасно.
Все её усилия напрасны, весь этот сумасшедший, безумный день идёт ко всем чертям. Идёт к чертям вся её жизнь, а также вся жизнь всех геомантов. И отлаженная десятилетиями система, обеспечивающая стабильность мира, рушится на глазах.
Гришнак Углукович приказал ей доставить письмо к шести, и вот она была здесь в шесть. Успела, несмотря ни на что.
Она вошла, оступаясь по хрупким от времени и огня, потрескивающим доскам внутрь того, что раньше было домом. Становилось зябко – то ли от усталости, то ли от ощущения неудачи.
– Деда!!!
Внутри дома голос звучал иначе, но она уже мало верила в то, что у неё что-то получится. Прошло шесть дней с момента, когда дендрофилы ложатся в зимнюю спячку, вход закрыт, дедушка ушёл до весны. И он знает, что Шуша не собиралась приезжать этой зимой. Значит, не услышит её. Она, уже не думая, что может испачкаться, сначала села на корточки, а потом свернулась на полу клубочком. По щекам сами собой потекли слёзы, в спустившейся темноте на рукава куртки падали плохо различимые белые пятнышки снежинок.
Она прижала к себе сумку – с ней почему-то не было так одиноко. Словно плюшевого медвежонка обнять…
«Всё напрасно, всё напрасно… Осталось всего несколько часов…»
А даже, может, и нескольких часов-то не осталось: кто знает, когда в Тотьму доставят бомбу и генерал решит дать последний отсчёт.
Она всхлипнула.
– Деда, ну дедушка…
По дороге прошумела ещё одна машина.
– Ну, пожалуйста…
Быстро темнело. Снежок начал падать гуще, но Шуша знала, что это ненадолго: через часок ветер отнесёт прозрачные, так и не набравшие смелости стать по-настоящему снеговыми облачка к востоку. Ночь будет очень холодной и ясной.
Последняя ночь её жизни. Последняя ночь старой Земли. Завтра уже всё будет иначе. Гибель геомантов разрушит стройную систему защиты, сложившуюся за последние четыре десятилетия. «Как глупо, как глупо!» – подумала она о генерале. Хотел в космос, пусть даже таким странным, абсурдным способом, с помощью этих свалившихся на голову визитёров, – а получит маленький персональный ад. Она не думала сейчас о его неполиткорректности, не вспоминала и о злости, которую он вызвал у неё своим непониманием, – её больше волновало то, что он, да и все части МЧС в мире, за последние сорок лет ни разу не сталкивались на самом деле с тем, что произойдёт, когда погибнут геоманты.
Любой разумный склонен сохранять в памяти только хорошее, и генерал не был исключением. Он, допустим, помнил, как славно справились с Ашхабадским землетрясением полвека назад. Допустим, помнил и о том, как устраняли последствия смерча в Иваново незадолго до организации бюро. Но в памяти его сохранилась радость от хорошо сделанной работы, от встреч спасшихся и спасённых, от того эмоционального подъёма, который испытывали все участники – простые спасатели и командированные члены OOP.
За рамками оставались тысячи погибших, десятки тысяч раненых, сотни тысяч лишившихся крова… Всё то, от чего избавились земляне с началом работы бюро, и всё то, с чем генералу предстояло столкнуться заново…
Шуша рывком села, утирая лицо рукавами куртки. Ей на секунду показалось, что она начинает задрёмывать, замерзая. Хотя, конечно, сон был слишком страшный для классической картины замерзания.
Она резко встала и, бросив сумку на пол, решила пробежаться вокруг останков старого дома лесника. Рано или поздно, так или иначе, она, конечно, умрёт. Но не замерзнув у дедушки на пороге, это уж точно!
Ужасно хотелось есть. Она взбежала по песку, осыпающемуся под ногами, ещё не смёрзшемуся, на двухметровую осыпь к старым соснам.
– Дед! – крикнула она вглубь леса. – Деда!!!
И замолчала, прислушиваясь. Короткое эхо бессмысленно погасло среди стволов.
– Де…
Внезапно ей показалось, что по дороге снова едет машина: её фары подсветили падающие снежинки, а затем и стволы сосен. Пару секунд она соображала, не кажется ли ей, – уж слишком слабым был лёгкий отсвет, который она заметила.
Она обернулась. Дорога была пуста.
– Дедушка… – робко пробормотала она и спрыгнула с осыпи обратно к останкам кордона.
Молоденькие сосенки, проросшие сквозь фундамент сруба, слегка колыхались. В проёме окна был виден свет.
– Дед… – она, уже не веря в удачу, обежала стену и снова вскочила на хрупкие доски пола.
Дверь, когда-то, во времена жившего здесь лесника, ведшая на задний двор, а теперь – просто к лесу, была полуоткрыта. Из щели падал свет, ослепительный в темноте, упавшей на окрестности.
Ей не надо было гадать, что за силуэт проглядывает в падающих на сгоревшие доски пола и стен лучах.
– Дедушка! – она еле успела подхватить сумку.
– Ну и дурилка… Ну я ж тебе всегда открою, чего бояться-то? – дед, вскинув на плечо её сумку, уверенно и быстро шагал с пригорка на пригорок, поросшие соснами и ёлками.
– Дедушка, ну деда… Ну погоди, пожалуйста!
