Мици приходится их разочаровать:
— Вы так рады, и мне очень неприятно, но я должна огорчить вас. Ничего этого не будет… Папа уже извинился за меня… Но… Деточки, тихо! Я вас прошу… Он сказал, что я все-таки должна попросить у него прощения перед всем классом… Условлено, что он меня сразу прервет, но так надо… Хорошо, что хоть прервет, а то, если бы мне пришлось говорить речь… я не знаю… либо я задохнулась бы от смеха, либо его хватил бы апоплексический удар…
Спектакль проходит великолепно. Едва Коляска открывает рот: «Я очень прошу вас, гос…», как Мирчук с таким бешенством прерывает ее, что Мици даже морщит нос: «Спокойно, спокойно, этого в программе не было».
Только Мирчук вышел из класса (он даже посинел от злости), Коляска взобралась на его место на кафедре, поднимая вверх обе руки:
— Слава богу! Теперь у меня руки развязаны… до следующей учительской конференции…
Дарке впору бросить гимназию из-за страшных немых глаз Ореховской. У той складка между бровями видна совершенно отчетливо. Тайна, так старательно оберегаемая, так крепко замкнутая за узкими, бескровными губами, теперь ясно отражена в этой морщинке меж бровей. Дарка не может повернуть голову, чтобы ее глаза не натолкнулись на Наталкины, как на острие ножа. Ореховская уже не ждет, а требует ответа.
Дарка глазами умоляет ее:
«Я скажу «да», конечно, я это сделаю. Разве я могу иначе? Но дайте мне хоть капельку времени, чтобы я привыкла, сжилась с этой опасностью. Пусть хоть во сне мне кажется, что это ничем не угрожает ни ему, ни мне. И я прошу тебя: не смотри так… я в вашей власти и сделаю как вы хотите, но еще… хоть до завтра».
Это откладывание «на завтра» повторяется еще несколько раз, а затем вроде бы прекращается. Да. Ореховская перестает есть ее глазами.
Потом наступает четверг, и Дарку никто не приглашает на собрание. Теперь Дарка ищет глаз Ореховской, но они не смотрят на нее, а если подчас и взглянут, то как на малоинтересный предмет. Хорошенькая головка Стефы поворачивается, как подсолнух на стебле. С той разницей, что цветок подсолнуха ищет солнца, а Стефа вертит головой, чтобы не встречаться взглядом с Даркой.
Дарку снова бросает в жар:
«Господи, за кого они меня принимают! Придите же, прикажите — я пойду с вами, только не заставляйте меня одну решать такие важные дела. Пусть моей бедной маме кажется, что это вы втянули меня туда, ведь вы-то знаете, что я добровольно пойду с вами и за вами…»
Но «они» не приходят. Проходит день, неделя, вторая, третья — «они» не приближаются. А время мчится, как всадник без головы. Дарка, да, верно, и весь класс не заметили, как очутились перед Новым годом, перед новыми окованными воротами, в которые можно попасть, только пройдя очень опасный мост — последнюю учительскую конференцию.
О, это страшное для гимназии время! Даже окончившие почти никогда не вспоминают о нем. Вдруг неизвестно откуда возникает вера в свою счастливую звезду. Учитель украинского языка Ивасюк, когда заходит речь о полугодовых табелях, говорит о Дарке:
— Первый год в гимназии, а как хорошо себя показала. — Потом обычно добавляет: — Подгорская (или Коляска — в зависимости от настроения), можете поставить себе в пример Попович.
Дарке не только приятно слушать такие похвалы, она черпает в них бодрость, которая нужна ей теперь больше, чем когда-либо.
Когда Ивасюк начинает хвалить Дарку, Ореховская беззвучно шевелит губами, и Дарка ясно читает: «Только дураки радуются таким дешевым похвалам».
Но как же не радоваться, когда учитель Порхавка говорит то же самое:
— Ой, голубонька, не хватает, чтобы я свое «отлично» заменил тебе на плохую отметку! Фу! Фу! Попович! Такая способная ученица и говорит, что собака принадлежит к копытным!
И снова в сердце вспыхивает вера в счастливую звезду.
А тут еще Данко. Она была уверена, что после несостоявшейся у музыкального училища встречи он придет к ней и скажет: «Я должен был вчера проводить Джорджеску домой. Считаешь, что это плохо? Ты не сердишься на меня?»
Но Данко не показывался. Может, ждал, что Дарка сделает первый шаг?
Вместо Данка пришел последний перед концом полугодия урок румынского языка. В классе было как на поле боя: падали трупы, были тяжело- и легкораненые. Кое-кого защищал противопушечный панцирь протекции, но были и такие, кому золотая медаль доставалась за храбрость (в школе храбрость имела два названия — прилежание и ум). Ореховская же благодаря этим двум качествам получила только бронзовую медаль.
Мигалаке вызывал учениц по алфавиту. Дарка чувствует, что приближается ее очередь, она вытирает вспотевшие ладони, поправляет волосы, берется за край парты, чтобы встать, когда ее вызовут, и вдруг слышит «р» вместо «п», — учитель снова пропустил ее фамилию. Дарка окидывает класс вопросительным и смущенным взглядом, словно надеясь на подсказку подруг, как быть дальше, что делать: стоять, пока Равлюк не кончит отвечать, или садиться? Что это, ошибка или Мигалаке нарочно пропустил ее фамилию? И что значит это зловещий шепот у нее за спиной?
— Дарка! Что теперь будет?
— Ты знаешь, на тебе уже крест поставили.
