– Так и было. Разве империя утверждает иное? – не менее удивленно вскинула брови врачевательница.
– Империя считает преступным любое упоминание этого человека! Его биография стерта из всех документов. Кросман – олицетворение абсолютного зла, но никто не знает подробностей его жизни.
– Вот как, – поджала губы Латиза. – Однако он был инквизитором и защищал город от преступников.
– От деструктов? – снова переспросила я.
– Деструктов? Хм… нет. В то время инквизиторы считались особым подразделением обученных людей. Благодаря нейробраслетам они обладали способностями, превосходящими силы обычных людей, и стояли на страже мира и порядка. Мой отец был эмиссаром.
Я прикусила губу, размышляя. Судя по всему, во времена Равилона инквизиция и правда была несколько иной и выполняла примерно те же функции, что и обычная полиция. Вероятно, падение города многое изменило во всей империи, а Святое Воинство получило новую мощь и возможности. Любопытно…
– …но странно другое.
Я встряхнулась, возвращаясь к разговору.
– Некоторые воспоминания отца оказались весьма запутанными и …странными. Долгие годы я не могла разобраться в них и даже думала, что отец действительно мог сойти с ума. Однако… позже я поняла. Нет, Эзра не был безумцем. На самом деле он был хорошим человеком. Любящим мужем и отцом, добросовестным стражем своего города. То, что он сделал… он не хотел этого. Он не хотел и сопротивлялся.
– Что вы имеете в виду?
Латиза протянула руку к нарисованному мужчине. Человек, погубивший город и изменивший ход истории. Человек, ставший олицетворением зла и скверны. Человек, чьим именем теперь пугают детей.
Самый обычный человек.
Его выжившая дочь отдернула ладонь, так и не коснувшись нарисованного лица.
– В теле Эзры Кросмана действительно зародились низкие вибрации, сила, прозванная скверной. – Уже спокойно произнесла Латиза. – Но он справлялся. Он не был опасен. И даже не прошел бы инициацию, если бы… если бы ему не помогли. Примерно за месяц до падения Равилона в наш дом пришел гость. Мужчина в черной одежде. Я не могу вспомнить его лица, потому что отец тоже не мог его вспомнить. Тогда все и началось. В голове Эзры посилился голос. И он отдавал приказы. В том, что случилось после, тоже виноват лишь он. Мой отец был всего лишь пешкой в чужой игре.
***
Стоя на вершине города, я думала о словах Латизы, о солнцеглазых и Эзре Кросмане. Неужели слова врачевательницы – правда? Или это лишь ее попытка оправдать безумие отца? Найти объяснение тому, что случилось в ее детстве и несомненно оставило глубокий след на личности самой Латизы. Конечно, ей легче поверить в таинственного врага, который манипулировал Эзрой. Вероятно, так легче смириться с произошедшим.
Впрочем, сейчас это уже неважно, и вряд ли я когда-нибудь узнаю, как все обстояло на самом деле.
Сейчас гораздо важнее настоящее. И умирающий город.
Или уже мертвый? Равилон погиб много лет назад, может, то, что я вижу – лишь иллюзия? Мираж в пустыне?
Мимо террасы пролетела гигантская птица, Иерофан в седле махнул мне рукой. Золотая маска надежно защищала его лицо от солнца и ветра, но я уже научилась отличать парня от остальных. Белое крыло размером с парус чиркнуло совсем близко, поток воздуха ударил, едва не сбив с ног. Я показала наезднику кулак и услышала уносимый ветром смех. Когда сонцеглазый позволял себе отпустить излишнюю серьезность, он превращался в обычного двадцатилетнего парня – жизнерадостного и бесшабашного. Правда, случалось это слишком редко. Груз ответственности и гнет надвигающейся катастрофы превратил даже молодых эмиров в суровых и неулыбчивых воинов.
Тело Иерофана выпало из седла и рухнуло вниз. Но я лишь фыркнула, нисколько не испугавшись. И правильно: почти у самой земли по телу парня прокатился блик и за спиной раскрылись золотые крылья. Сильный рывок – и Иерофан взмыл в небо, догоняя улетающую птицу, оставшуюся без седока.
– Выпендрежник, – буркнула я.
Золотые узоры, покрывающие тело эмира, были вовсе не украшением, а вросшим под кожу доспехом, который трансформировался, создавая не только броню, но и крылья.
Еще две птицы упали с неба. В двойном седле первого я разглядела рыжую косу Джемы, всадник за ее спиной лишь направлял, одобрительно улыбаясь. Уже после первого полета Ржаник признали прирожденной наездницей. Девушка сияла, рассказывая об этом, я тогда пробормотала что-то насчет «невыносимого обаяния рыжих», но не смогла сдержать улыбки и гордости за подругу.
Вторая птица несла Юстиса. Ему управление не доверяли, принц порой терял связь со своим временным телом, а небо не прощает слабых рук и ошибок. Впрочем, принц и не рвался на переднее место.
За прошедшие дни я почти не видела своих спутников, их захватили красоты и диковины Оазиса, которые им с гордостью демонстрировали Иерофан и его младшая сестра Офелия.
