Он сник. Плечи мелко затряслись, лицо скрутилось, словно он им попал в такой сильный водоворот, что потянуло кожу. Вадим Александрович заплакал, часто и тихо похрипывая, обиженно скривив ротик и неимоверно стесняясь своей слабости.
— Это решится в течение месяца — двух. И не я это решаю. По мне, так за должностные и хозяйственные преступления вообще не надо практиковать столь суровые наказания, — начал издалека я.
— Правда? — он даже перестал точить слёзки глазами. — Вы так считаете?
— Моего счёта, к сожалению, мало. Но я так думаю. Я не кровожаден. Я вас о другом хотел спросить. Вы-то сами что думаете? О том, что если вас всё-таки казнят, то это будет несправедливость или заслуженное возмездие?
Он вытащил чистенький платочек, промокнул лицо, потом трубно высморкался и заодно, будто стёр истерику с лица. Убрал в карман, выпрямил спину, собираясь с ответом, сунул скрещённые руки между колен, зажав их там, будто хотел спрятать их дрожь. Шмыгнул носом и даже улыбнулся. А может, просто нервы расходились, и это была ненарочная, рефлекторная гримаса. Выдохнул и принялся говорить.
— Ко мне несколько раз до вас заходил батюшка. Отец Сергий. Ваш местный священник. Он тоже беседовал со мной, успокаивал и наставлял. Это мне помогло. Теперь я со смирением приму любое решение по моему делу. Даже самое страшное. Господи, пусть минет меня чаша сия, но пусть будет воля Твоя, а не моя!
Неожиданно!
Выходит, отец Сергий уже и тут подсуетился и расколол моего клиента! Эх, жаль! Такой интеллигентный, культурный тип попался, а его прямо из-под носа увели и обработали. Теперь будет мне петь свои песни про царствие небесное и снисхождение благодати. Про искреннее раскаяние и всепрощение грехов по этому поводу.
— Он просветил меня о том, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное. И я понял, что мой образ жизни действительно был несколько легкомысленным. Теперь, конечно, жалеть мне не о чем, ведь имущество и так уже конфисковали, значит, свой шаг к очищению я уже сделал. И мысли свои в порядок привожу. Стараюсь искренне раскаяться в своей алчности и прочих сквернах. И ещё он говорил, что по большому счёту я самые суровые заповеди не нарушал, в отличие от остальных, тут сидящих. Не убивал никого, по крайней мере…
— Да-да, — в унисон пошёл я в атаку. — Не возжелал дома, осла и жену ближнего своего, не прелюбодействовал, не крал, наконец?
— Это всё так. И я сожалею об этом. Я молюсь, как могу. Прошу прощения у Бога. Надеюсь, это искренне. И когда молюсь, становится легче. Ведь мне есть, в чём каяться. Я не был примерным членом общества. Я крал из бюджета, я окружал себя роскошью. Я прелюбодействовал… — он замялся на миг, но решился и пошёл ва-банк, до конца: — Я больше скажу, я занимался содомией!
— Это как? — такое заявление выбило меня из колеи, как «КамАЗ» мотоциклиста, и абсолютно совратило с настроя.
— Я должен признаться. Я — гей.
— А, вон оно что… — теперь я сообразил. — Теперь это не важно. Сто двадцать первая статья, до семи лет. Хотя в данный момент эта статья стала декоративной, по ней уже давно никого серьёзно не привлекают. Скоро её вообще выкинут из кодекса. Но, по совокупности преступлений вам и так выписали «вышку», так что беспокоиться не о чем.
— В этом плане — да. Но в христианском — отнюдь! И мне очень жаль, что я родился таким неправильным. Это всю жизнь мне прековеркало. Постоянно скрывать от всех свою ориентацию! Бояться, что донесут, украдкой искать любовников! Это не жизнь! И не было у меня настоящей семьи, не узнал я радость отцовства, а теперь и никогда не узнаю!
Он опять поплыл, засочился горючими слезами, захрапел сопливым носом и отвернулся в угол. А я смотрел на это медузообразное существо, старавшееся быть искренним со мной и сам с собой, из кожи лезшее, чтобы унять свой страх, забить ему клыкастый рот хлебовом осознанной и принятой вины, и понимал, что ничего путного теперь от него не услышу. Его сильно «форматнуло» христианской темой, и что поразительно, он всей душой открылся ей, нырнул, как в спасительный Иордан и теперь плескался брызгами собственного ничтожества, смывая и смывая прошлые грехи. Такой клиент может долго мазать кашу по чистому столу, но того, что я бы хотел в нём увидеть, не покажет. Я уже пропустил этот момент осознания и раскаяния. Это, в общечеловеческом плане, даже совсем неплохо, только для меня теперь тут — пустой номер. Моё вампирское содержимое, то, что я хотел из него высосать, уже кто-то ловко умыкнул у меня из-под носа. Отец Сергий делает своё дело, как может. Обычно, все его увещевания только раздражают зеков, но тут он сработал в цвет. Что ж, иногда и у него получается наставить на путь истинный заблудшую овцу. А я, зловещий вампир, уйду теперь не солоно хлебавши.
Напоследок я уточнил:
— И что, вы это вот только теперь поняли, Вадим Александрович?
