Общежитий было целых 4 – похожих на наше московское высокоэтажных коробки, раскинувшихся неподалеку от стадиона, рядом с большим озером, окруженным типично украинскими плакучими ивами. Окна в них приоткрывались только чуть-чуть: после того, как кто-то из студентов не то выпал, не то выбросился из окна, администрация решила наложить на все окна ограничивающие их раскрывание металлические скобы. Галя жила в общежитии номер три, а Андрий – во втором. Там же остановился и Саид у друзей. Мы могли видеться только на несколько часов в день, но я и этому была вполне счастлива.
Андрий культурно отказывался остаться в одной комнате со мной и Галей, хотя Галя его долго уговаривала (ее кровать была отгорожена от моей шкафом).
– Дай мне подушку, Галя, и я пойду…
– А подушка с приложением… – тягуче тянула Галя, пытаясь притянуть его к себе. Мне было неприятно это видеть. И непонятно такое поведение, если честно.
Иногда Андрий заходил к нам пообедать, и когда Галя ставила на стол супчик, приготовленный из концентрата, он мягко и проникновенно говорил:
– Галя, разве я для того женился, чтобы супы из пакетика есть?…
Если бы КГБ действительно так позарез хотелось нас поймать с поличным, как воображал Саид, сделать это в Донецке им ничего не стоило. Наоборот, глядя в прошлое, я сейчас поражаюсь, как меня за те две недели ни разу не поймали на вахте: я ходила то в Галино общежитие, то в Андриево… по своему студенческому билету, который издалека лишь отдаленно напоминал их общежитский пропуск. Если бы меня там застукали, кто знает, чем бы все это кончилось. Один раз вахтерша окликнула меня:
– Девушка, подойдите поближе, что-то я Вас не помню…
Сердце у меня ушло в пятки, но тут передо мной открылись двери спасительного лифта.
– Извините, я спешу! – нагло от страха выпалила я, впрыгнула в лифт и что было мочи нажала на кнопку… На этаже я добежала до Галиной комнаты, закрылась в ней и еще целый, наверно, час сидела там ни жива, ни мертва, опасаясь, что в дверь сейчас постучат…
Днем мы с Саидом гуляли вокруг озера. На душе у меня должно бы по идее быть очень хорошо, а мне становилось все тоскливее. Ну сколько можно так скрываться ото всех? И – зачем?
– Между прочим, Горбачев недавно заявил, что надо облегчить людям создавать семьи за рубежом, – сказала я. – А ты все хочешь до конца 5 курса в кустах просидеть.
Он только что не затопал ногами от злости:
– Это же политик! Разве политикам можно верить?
Вообще-то нельзя. Тем более Горбачеву. Но как раз в одной этой вещи Горби и не наврал: стало легче: пожалуйста, выходи-не хочу за любого американского или европейского невостребованного на родине кретина…
…Мои глаза стали открываться на Саида только когда уже год спустя мне случайно попался на глаза черновик его сочинения о собственном детстве, написанного для занятий по русскому языку. Вот только кусочек. Орфография оригинала…
«…Школьная жизнь как была хороща… Придешь домой, спросишь у мамы что сегодня покушать, и идешь на улицу играть с друзьям… Вечером повторяется любимый вопрос детей что есть на обед. Мама и папа обо всем заботятся, не надо беспокоиться ни о чем… Не надо ничего самому решать.»
Кроме папы-лавочника, постоянно жаловавшегося на то, что новые власти «не дают развернуть бизнес», и мамы-домохозяйки (той самой, которой Саид задавал свой любимый вопрос об обеде), у него еще было 3 сестры и брат, получающий бесплатное медицинское образование на социалистической Кубе. Как волка ни корми…
Но было поздно. Мне уже было его жалко. И я вообразила себе, что это и есть любовь.
…Мое поколение было последним невинным поколением в нашей стране. Только не надо смеяться, но среди нас, в общежитии были даже девушки по 17-18 лет (в основном из Средней Азии), которые всерьез думали, что можно забеременеть от поцелуев. А смеяться не надо, потому что все те «технологические» познания в этой сфере, которые современным молодым людям прививаются чуть ли не с детского сада, не только вовсе не гарантируют настоящего человеческого счастья, но и опошляют душу. Никто из них уже никогда не узнает, насколько это прекрасно – когда между мужчиной и женщиной есть неведомое таинство! Герои Пушкина трепетали от замеченной «чуть узенькой пятки» предмета своих воздыханий. А у «поколения, выбравшего «Пепси», уже давно нигде и ничего не трепещет… И уж тем более знание «технологии процесса» – не гарантия защиты от человеческой подлости.
Вести себя по-свински, если уж так сильно хотелось, можно было всегда. Но не публично. Раньше у людей был выбор, до какой поры оставаться невинными. Теперь же их лишили самой возможности оставаться невинными столько, сколько им самим захочется – бесконечной чередой копуляций по телевизору, в прессе и даже в публичных местах у тебя перед глазами.
