Для меня такое экономическое развитие лишено всякого смысла. Я не могу им восторгаться, что бы там при нем ни было изобретено, пусть хоть волшебная палочка – какой смысл в развитии если его плоды не для всех? Если оно не поставлено на службу всему обществу, а наоборот, человек здесь живет для прокорма монстра, именуемого «эффективность»?
Если результатом всех тех потрясений и издевательств над людьми, которые проводятся в современной России, должно стать построение такого общества как здесь, то оно не стоит того, чтобы ради него страдать – ни одного даже дня!
…К удивлению не только сеньора Артуро, но и Сонни, и Шантелл, приехав в Голландию, Луиза объявила сеньору Артуро, что разводится с ним. После 25-летнего брака! На сеньора Артуро было жалко смотреть. Он так ждал ее, посылал ей все время на Кюрасао скромные подарки со своего пособия, так мечтал о воссоединении семьи… И ни разу за все это время Луиза и словом не обмолвилась ему о своих планах. Оказывается, за время его вынужденного отсуствия она нашла себе молодого любовника – он как-то что-то у нее дома ремонировал – и приехала в Голландию уж вместе с ним…Старый и больной муж, не способный ее обеспечивать, оказался ей ненужным.
Любовник Элвин был на голову ниже ее ростом, с не блещущей интеллектом физиономией и обладал особенностью все время глупо и без причины хихикать. Казалось, покажи ему пальчик – и он моментально зайдется хохотом. Было очевидно, что он из породы тех, кого моя мама именует «одноклеточными». Очевидно, Луиза ценила его не за ум, а за какие-то иные качества…
Понятно, что после этого я не очень-то тепло к ней относилась – переживала за сеньора Артуро. Но Сонни сказал мне, что я не понимаю, как его маме было трудно…
Сам он глубоко переживал разрыв родителей, хотя и делал вид, что его это не касается. Я уже давно заметила у Сонни неверие в верность женщин: по тому, с каким чувством он распевал на Кюрасао услышанную нами там песню южноафриканского певца Лаки Дюбе «It’s not easy” :
“I remember the day I called mama on the telephone
I told her mama I' m getting married
I could hear her voice on the other side
Of the telephone she was smiling
And she asked me a question
That I proudly answered
She said son did you take time
To know her?
I said mama she is the best
But today it hurts me so to go back to
Mama and say
Mama I' m getting divorced oh
I' m getting divorced…”
The choice I made didn' t work out the way
I thought it would
This choice I made it hurts me so mama
This choice I made didn' t work out the
Way I thought it would
This choice of mine oh…»
А еще – свою, антильскую песню, которая тогда была в моде:
«Bo por bai unda ku bo ke,
Falta lo bo hasi serka mi…”
Эту песню пел одноклассник Омайры. Не зная, как он выглядит, я воображала себе высокого, стройного, гордого антильца – по его голосу. На празднике фирмы, в которой Сонни проходил на Кюрасао практику, мы наконец увидели его – вживую! Обладатель волшебного голоса оказался страшненьким миниатюрным плюгавчиком… По крайней мере, это объясняло откуда у него такие комплексы. Но у Сонни- симпатичного, молодого и умного парня? Я не могла этого понять. Ведь не могло же быть простым совпадением то, что ему нравятся песни именно на такие темы?
И самая-самая его любимая песня, еще с детства тоже была не лучше – «Богемская рапсодия» группы «Куин»:
“I’m just a poor boy
Nobody loves me
He’s just a poor boy
From a poor family…”
Сонни тем временем перешел уже на последний курс, и ему оставалось для получения диплома только пройти еще одну практику.
И тут выяснилось, что места для практики для него нет. Обычно в таких случаях учебное заведение здесь само помогает студенту найти место – на то у них и есть контакты с различными фирмами. Но для Сонни все ничего не находилось и не находилось, а время шло…
Мы оба начали паниковать. Сонни был уверен, что его дискриминировали из-за того, что он антилец – единственный в своей группе. Зная нравы в Энсхеде, я не удивилась бы, если это так и было. До сих пор помню, как тамошняя местная жительница спрашивала у нас в автобусе, обращаясь ко мне, которая тогда совсем еще не могла говорить по-голландски, и показывая на Сонни пальцем, как будто речь шла о неживом предмете:
– Spreekt meneer Nederlands ?
Мы оба очень обиделись.
Чем дальше, тем сильнее становились наши негативные чувства. И тем чаще я говорила ему:
– Ну, теперь-то ты убедился, что в этой стране нам не жить?
Сонни отправлял в разные компании чуть ли не по 5 писем каждый день в поисках места – всего на 3 месяца, – но безрезультатно. Что же ему теперь делать? Неужели он зря так здорово учился все эти годы, несмотря на все сложности, и так и останется теперь без диплома?
