Иногда можно увидеть совершенно дикие сценки: например, женщин, справляющих малую нужду в городском парке, в то время, как их кавалеры заботливо стоят рядом. Или детей лет 10, деловито обсуждающих, за дело ли посадили Майка Тайсон, когда он кого-то там изнасиловал. Когда 9-летнего сынишку одной из моих знакомых попытались вывести из комнаты с телевизором, по котором среди бела дня показывали какую-то порнуху, он заметил маме:
– Это что там, секс, что ли? Мне уже скоро заниматься этим пора, а ты вce боишься, что я это увижу!…
…По радио и телевидению – сущий бред; ведущие программ новостей, перевeденных с западных станций (на своих журналистов не осталось денег!) напоминают мне крылатую фразу из романа, который писал для меня в детстве Шурек: “И тут зачухали чепурыслы”… Все говорят скороговоркой и с таким видом, что сами не понимают, о чем ведут речь. Не удивлюсь, если так оно и есть.
Такое чувство, что все то, что ты любил, все то, что тебе было дорого, осквернено и загажено чужаками – нет, никакими не кавказцами или другими соотечественниками различных национальностей, а нами же самими, моральными мутантами среди нас!.
Вспомнается герой ямайского фильма Буша Макинтош, переживающий, что на могилу его родителей на сельском кладбище испражняются местные беспризорные козы и коровы… Точно такое же ощущение и у меня! Только эти “козы” и “коровы” называются здесь “деловыми людьми”…
Из местной газеты: “За вторник в городе произошло 4 самоубийства. Все самоубицы – мужчины в возрасте от 35 до 65 лет”…
Единственный способ выжить здесь, не впадая в депрессию – даже на то короткое время, что я здесь нахожусь! – это, кажется, закрыться в четырех стенах среди родных и близких, не выходить по возможности на улицу и особенно, боже упаси, не ездить в Москву!
Но ведь это вовсе не выход.
Все это не исчезнет от того, что мы пытаемся закрыть глаза и представить себе, что мы до сих пор живем в Советском Союзе. Именно это делают некоторые мои родные и знакомые. Например, один бывший коллега моего дяди, похудев килограмм на 20, стал вегетарианцем и толстовцем, выступая за мир без насилия. Господи ты боже мой, да нас же на глазах и безо всякого насилия уничтожают как мух!
Так для чего же мы рождены?
Неужели для того, чтобы пить 24 часа “non-stop” под заборами?
Для того, чтобы за наш счёт кутили на Лазурном Берегу березовские всех стран и народов?
Для того, чтобы повторять, как козленок из фильма “Мама”, – “что мы сделать могли?”
Нет!
… Я просыпаюсь в холодном поту. В комнате мы втроем спим чуть ли не вповалку: я, Сонни и Лиза. Места у мамы, конечно, маловато, но ведь наша квартира и не рассчитывалась на столько народу.
Мама храпит на кухне: ей с утра на работу.
Мы здесь уже два месяца, Сонни начал ходить на практику на вторую неделю после приезда: до этого акклиматизировался, привыкал носить нашу зимнюю шапку и ходить по льду: хотя мы приехали домой в середине марта, Москва встретила нас густым снегом. По дороге из Шереметьева я поведала Сонни народную мудрость насчет мартовской погоды: «Пришел марток – надевай трое порток!»
Нас встретили мама, Шурек и Шуреков шофер с работы, Аркадий, который привез их в аэропорт на казенной «Ладе».
Первое, что мне бросилось в глаза- это насколько все состарились, не только мои родные и близкие, но и, например, актеры и дикторы на телевидении. Ведь я не видела их целых 5 лет. И вторая мысль, которая пришла в голову – а ведь, наверно, так же состарилась и я!
Аркадий был ненамного меня старше. Он был коренной горожанин, что у нас в городе давно уже редкость, интеллигентный парень, глотающий книги – преимущественно об истории и о политике. Всю дорогу он обсуждал с мамой и со мной Ельцина и его политику – да так язвительно и метко, что за ушами трещало! Шурек приходился ему работодателем, и я с удивлением наблюдала за невиданными мною прежде отношениями двух людей в нашей стране – не просто начальника и подчиненного, а работника и хозяина. Эти две вещи различаются как небо и земля. Мне до сих пор кажется гнусной сама идея работать «на кого-то» (даже если это такой замечательный человек, как Шурек!). В советское время, работая на государство, мы работали не «на директора», не «на Политбюро», а сами на себя. Именно такое ощущение было у меня всегда. Никакие «привилегии номенклатуры» – жалкие и смешные по сравнению с привилегиями уважаемых на Западе людей: капиталистов!- не могли отменить тот факт, что все, что мы создавали, государство возвращало нам сторицей – в виде не только субсидированных товаров, а и многочисленных социальных благ.
