Аркадий тем более вырос при советской власти, по профессии был таким же инженером, как моя мама, имел высшее образование, и чувствовалось, что для него идея хозяина оставалась такой же чуждой, как и для меня. Он потерял работу, когда закрыли его научный институт и с трудом смог найти эту. Кроме того, он иногда «калымил» на своей личной машине, тоже «Жигулях», но это было дело опасное: пассажиры попадались такие, что многие водители-частники возили с собой под сиденьем на всякий случай топор…Для меня такие вещи были, конечно, неслыханными!
Аркадий разговаривал с Шуреком уважительно, но без заискивания и подобострастия. Мог высказать свое мнение – даже когда его не спрашивали. Он чувствовал себя равным – и я с ужасом ощутила, что Шурека это раздражает. Что он, мой любимый, мой замечательный дядя, с которым мы всю жизнь были запанибрата, чувствует себя по отношению к Аркадию своего рода барином и недоволен, что Аркадий этого не ощущает!
– Поменьше надо читать и побольше за машиной ухаживать! – недовольно бросил он Аркадию. Мне показалось, что я ослышалась. И это говорит Шурек, который сам себе испортил зрение в 17 лет, потому что читал по ночам под одеялом? В советское время, будучи главным экономистом завода, он не относился так даже к уборщицам.
Что это стало с людьми?
Аркадий даже не взглянул на него, сделал вид, что ничего не слышит и продолжал свой рассказ о прочитанном.
Подобно большинству неглупых, думающих наших мужчин, Аркадий в постсоветское время начал медленно убивать себя алкоголем. Нет, за рулем он не пил, но в выходные напивался почти каждую неделю до чертиков – чтобы хоть ненадолго не думать о том, что творится вокруг. Мысли об этом грызли его днем и ночью. Он постоянно вспоминал, как ездил в советское время в Азербайджан, как работал в Эстонии с вычислительными машинами на практике, какие и там, и там были замечательные люди, какая удивительная была жизнь, и как мы этого не ценили…
Если бы я все время думала об этом, не научившись отключаться, я бы тоже запила!
Сонни, конечно, не подозревал, какие бурные нас обуревали чувства и почему. Вместо этого он с любопытством смотрел за окно. Трасса, на моей памяти такая красивая и пустынная, теперь была облеплена по всей ее длине какими-то киосочками, избушками, палатками, развалами. Знакомый мне по дороге коровник перепрофилировали в магазин запчастей. Куда дели коров, неизвестно. На всех избушках и коровниках гордо красовалось «супермаркет». Иногда даже латинскими буквами. Более абсурдного зрелища мне еще видеть не доводилось. Все, кому не лень, пытались хоть что-то продать. Отовсюду, чуть ли не с деревьев в лесу, свисали какие-то идиотские рекламы. Из придорожных кафе гремела пошловатая «новорусская» попса с ее ритмом «умпа-умпа-умпа-па» вперемешку с душещипательной тюремной лирикой, которую нормальному человеку просто стыдно было слушать. Диапазон ее содержания колебался от «я сел – она обещала меня ждать- не дождалась» до «я сбежал и показал им всем, где раки зимуют!»
Сонни, судя по лицу, нравилось то, что он видел: это мало чем отличалось от того, с чем он вырос у себя на острове, не считая погоды. Другой жизни он не знал и представить себе не мог. Я могла ему только посочувствовать.
И все же многое у нас для Сонни было в новинку.
На базаре он первым делом пришел в ужас от кубанских помидоров сорта «бычье сердце» – огромных, красных и сладких. Он привык к голландским – выращенным в теплице, мелким и почти зеленым.
– Надя! Почему помидоры такие? Чернобыль? – воскликнул он, обращаясь к моей маме так, словно она несет личную ответственность за несоответствие кубанских помидоров принятым в Голландии стандартам.
Какие- такие? Они такие и должны быть – натуральные! Забудь уже ты о своей голландской химии!
Натуральные наши помидоры так понравились Сонни, что на голландские он с тех пор и смотреть не хотел.
За день до начала практики Сонни почему-то решил попробовать нашу водку. Для храбрости? Мамы дома не было, он прошел на кухню, достал из холодильника бутылку и налил себе полный стакан. Я тем временем занималась Лизой, но увидела краем глаза, что происходит, и посоветовала ему не пить без закуски: у нас никто так не делает.
Сонни залпом опрокинул стакан и гордо на меня посмотрел:
– А все говорят: водка, водка… Я ничего даже не чувствую!
И потянулся за вторым.
– Не говори потом, что я тебя не предупреждала, – только и сказала я. В конце концов, западный человек привык к свободе, не буду мешать ему своими коммунистическими запретами.
Я вышла с кухни. Через две минуты оттуда послышался страшный грохот. Я бросилась обратно. Сонни лежал на полу и стонал.
Перепугавшись, я кое-как волоком дотащила его до ванной. Он не мог даже приподняться. Я налила в ванну теплой воды и, ругаясь на него, что он меня не послушал, с большим трудом втащила его в ванну. Он лежал там, отмокал и стонал.
Тем временем вернулась с работы мама.
– Что это у вас тут? Как Мамай прошел! – удивилась она, заметив на полу кухни следы Сонниных подвигов.
