За столом были Мэнди, её муж-англичанин, Надетт, я и респектабельная пара средних лет – друзья Мэнди и её супруга по партии. Время от времени на кухню вбегали дети: у Мэнди был один сын от первого брака и двое – от этого. Младшая девочка вбежала с помпонами в руках и выплясывала перед нами по кухне танец а-ля американские чирлидеры, скандируя: " СДЛП! СДЛП!" Ребенку всего девять лет, и он повторял партийные лозунги явно потому, что просто ничего другого никогда больше не слышал – легко, весело, не задумываясь…
В том, как Мэнди говорит о Шинн Фейн, проблескивает классовая презрительность: "Эти необразованные дикари!" Вопрос о том, почему они не смогли получить образование, её не интересует. Она только что осушила третий бокал старого вина – и осуждает ирландских республиканцев за то, что в маленькой деревне в графстве Фермана они не пустили на культурный вечер английскую аристократку, являющуюся дальней родственницей нашего Александра Сергеевича Пушкина. Не пустили потому, что считают, что нечего делать здесь, на ирландской земле, британским аристократам, ведущим себя здесь так, словно это их земля.
Мэнди удивлена тем, что не видит с моей стороны бурной реакции возмущения в адрес "диких шиннеров" и в её поддержку. А меня, честно говоря, гораздо больше занимает вопрос не о мнимых или действительных родственниках Пушкина, а о том, почему СДЛП поддержала позорную, даже не половинчатую, а четвертинковую колониальную реформу здешней полиции, оставляющую на своих местах тех, кто годами нарушал и продолжает нарушать те самые права человека, о которых так пекутся Мэнди и Надетт. Только не где-нибудь в Пакистане (они очень любят поговорить, например, о тяжелой доле пакистанских женщин), а здесь, прямо у них под носом. В их собственной стране.
Напившись, гости за столом начинают бурно обсуждать жизненно важные проблемы: в какой южноевропейской стране лучше купить себе второй домик, для отдыха в летние месяцы? Во Франции, в Испании, в Португалии? А мне вспоминается многодетная мать из белфастского Полегласса, радующая своих детей обновками из благотворительного секонд-хэнд шопа…
Мне ужасно хочется спать, но меня из-за стола не отпускают. Обижаются. Мне завтра вставать в 5:30, а ведь у богемы – как раз противоположный режим дня…И я, тараща изо всех сил глаза, чтобы не уснуть, продолжаю их слушать. Решения мировых проблем, предлагаемые ими за экзотическим вегетарианским столом, напонимают мне Марию-Антуанетту: " Нет хлеба? Так пусть едят пирожное!" Обидятся ли они, если я скажу это вслух?
Когда я не выдерживаю и отправляюсь спать, принося тысячу извинений, Надетт доводит меня до дверей и по секрету признается, что скоро вернется в Дублин. Хотя до сих пор я ни разу не слышала её жалующейся на здешнюю жизнь или юнионистов. Она отзывалась о них, во всяком случае, с большим уважением, чем. о "шиннерах".
– Почему, Надетт? Что-нибудь случилось?
– Ах, ты не представляешь, как это тяжело! Когда мы сюда переехали, я думала, что уж в таком квартале-то, как наш, не будет иметь никакого значения, католики мы или протестанты. И только теперь, пару лет спустя, я окончательно убедилась в том, какой степени здесь достигает сегрегация между двумя группами населения. Даже среди таких респектабельных людей, как те, среди кого мы живем. Сегрегация просто полная – они совершенно не общаются с нами и отказываются общаться! А ведь казалось бы, между нами больше общего, чем. между ними и лоялистами или нами и республиканцами… Но нет…
"Дама, приятная во всех отношениях", явно расстроена. Я знаю, она хочет как лучше. Но ей есть куда убежать, когда она видит, что её цивилизованные и неэкстремистские методы не действуют на практике.
А куда бежать и что делать тем, кто обречен на жизнь и на пожизненную дискриминацию здесь? И что им остается, кроме как стать такими, как они есть? Кроме того, чтобы подняться с колен и взять свою судьбу в свои руки, – неважно, как громко при этом будут вопить все эти "люди приятные во всех отношениях"?
С Надетт я познакомилась случайно – в процессе поиска новой работы, на одной из конференций по мультикультурности, которые стали учащаться даже на Севере и которые я посещала добровольно в свободное время. Потому что перейти на работу в сектор НПО с моим послужным списком было возможно только через волонтерство. А мне очень хотелось работать с живыми людьми, а не с «клиентами». Причем именно в той сфере, для которой я считала себя просто созданной – с людьми разных национальностей.
