Я начинала задавать ему вопросы о том, чего не понимала в республиканской тактике. И хотя все, что он мне на это отвечал, звучало вполне логично, мне иногда казалось, что стоит только отступить от этой его логики на шаг в сторону, и вся логическая цепочка рухнет. Есть ли у них план «Б»? Например, доказывал Дермот мне, для Шинн Фейн сейчас важнее всего обойти СДЛП по результатам выборов: тогда с ними не смогут не считаться на переговорах, так как это будет партия, представляющая большинство католического населения Севера. Логично? Логично. Ну, а если все-таки не станут? Или если ценой такой победы, достигнутой переманиванием избирателей СДЛП за счет перехода на рельсы «среднего класса» станет перерождение партии в обычную реформистскую – а ля «новые лейбористы» в Британии? Тогда почему же и не считаться с ними – да о таком британские власти могли только мечтать! И почему республиканцы так уверены, что это не оттолкнет от них тех, кто всегда партию традиционно поддерживал? Или, может быть, мнение этих людей, на которых движение держалось столько лет, теперь становится для них неважно? Почему нельзя иметь ясные программу-минимум и программу-максимум вместо того, чтобы все время делать программу-максимум все более и более скромной (а ее требования сворачивались такими же темпами, как печально знаменитая шагреневая кожа) ? Все эти вопросы я задавала ему.
Мне очень хотелось верить на 100% в своих ирландских товарищей. Я двумя руками за политическую гибкость – но против беспринципности. Где проходит граница между ними? Пример бессовестного предательства политиков в нашей собственной стране настолько был жив в памяти, а нанесенная им травма – так глубока, что относиться к каким бы то ни было лозунгам и заявлениям с полным доверием было очень трудно, если не невозможно. Стоит ли удивляться, что среди нас, восточных европейцев, теперь так много видящих во всем заговоры? Правда, как справедливо говорил мне один ирландский республиканец, «если тебе кажется, что у тебя паранойя, это еще не значит, что за тобой не следят»!
Мне нужно было, чтобы Дермот рассеял эти мои сомнения. Как поется у Аллы Пугачевой, «успокой меня, любимый, успокой…» Ну, любимый, как я уже сказала – это было громкое слово, но тем не менее именно на это я так надеялась. Часто Дермоту это удавалось, и я успокаивалась, но иногда – нет. Дело в том, что для меня как для человека постороннего нужны были аргументы более веские, чем одно лишь «Я его/ их знаю», а такие аргументы у Дермота тоже встречались.
После развода во мне что-то сломалось: если в годы замужества я была тише воды, ниже травы и старалась скрывать на людях свои эмоции (часто чтобы не сердить Сонни), то теперь характер у меня стал ершистый, занозистый. Я часто лезла в бутылку, потому что сказала себе: больше я не буду терпеть несправедливость только ради того, чтобы казаться «нейтральной и взвешенной». Нет, теперь у меня такой же девиз, как у Карлсона, который живет на крыше – «я поклялся, что если замечу какую-нибудь несправедливость, то в тот же миг, как ястреб, кинусь на неё»! Причем особенно доставалось от меня как раз «своим» – тем, с кем я была по одну сторону баррикады и по-настоящему переживала, если на мой взгляд, они совершали какую-то ошибку. Я слишком хорошо помнила цену подобных ошибок и хотела помочь их предотвратить. Нужно ли говорить, что популярности мне такая прямота не добавила… Иногда я с грустной улыбкой думала, что это у меня, наверно, от дедушки: вместо того, чтобы тихо схватить человека за руку, кричать: «Ты что делаешь, гад?»
Дермот был одним из немногих, кто понимал, что мое эмоциональное поведение было вызвано тем, что я искренне принимала близко к сердцу происходящее вокруг. (Если бы мне было все равно, я бы как раз не стала даже тратить энергию на дискуссии). Понимал – и потому пытался объяснить мне некоторые особенно уж загогулистые республиканские «шахматные ходы».
