Я еще раз посмотрела на него. Он был хорошенький, с его голубыми глазами и длинными ресницами, юный и чисто физически, наверно, привлекательный. Но я не чувствовала к нему ничего, кроме растущего отвращения.
И когда за очередной кружкой пива он сказал:
– Я далеко пойду по жизни. Вот увидишь, на меня другие будут работать, а я- кататься на яхте на Майорке… знаешь, такой, как у Эдди Ирвайна? Не собираюсь жить так, как мой папаша (my old man)…или дяди мои…,- я его не дослушала.
– Извини, Пат, подожди меня тут минуточку… Я сейчас вернусь. Мне надо привести себя в порядок.
С этими словами я направилась в сторону туалета. И спросила тихонько барменшу:
– У вас здесь нельзя выйти на улицу с черного хода?
Она посмотрела на пьяного ребенка и понимающе кивнула.
…Через 10 минут я уже сидела в автобусе до дома. А племянник Пат так и остался ждать меня в «Короне»… Не удивлюсь если он все еще сидит там.
Не могу я так. Потому что я – Совьетика.
****
…А чувство одиночества все не проходило и не становилось меньше – как ни старалась я занять себя чем-нибудь полезным. И таким, чтобы больше ни на что не оставалось сил. Почему-то то, что так помогло мне в свое время – в 20 лет – на этот раз не срабатывало. Это только глубже убеждало меня в том, что Ойшин и был той самой, предназначенной мне свыше моей половинкой. И тем досаднее было, что он не понял того, что было так очевидно мне.
«Свою голову всем не приставишь»- пыталась внушить себе я. – «Такие вещи как семейная жизнь человек должен попробовать на собственной шкуре, чтобы понять». Совершенно очевидно же, что Ойшин понятия не имеет о том, что эта жизнь из себя представляет. Не имеет никакого опыта общения с женщинами. Что он просто-напросто сдался на милость первой попавшейся ему под руку особе женского пола – видимо, первой, кто обратил на него внимание после его выхода на свободу.
Будем откровенны: я очень жалела, что, например, я не стала с ним переписываться, когда он еще был за решеткой. Но я же ведь и не подозревала о его существовании!. И ревностью я бы это свое чувство не назвала. У меня не было ни грамма ненависти к везучей ирландской незнакомке: я слишком хорошо насмотрелась за эти годы, что представляет из себя среднестатистическая подруга ирландского республиканца. И стать такой я не захотела бы ни за какие коврижки. При всем моем к ним уважении.
После почти совершенного мной глупого поступка я разозлилась на себя и взяла себя в руки: правда, для этого мне пришлось два раза поплавать в холодном Ирландском море. Не знаю, каким чудом я тогда не заболела. Но это неважно, важен результат.
Охладившись, я хорошенько поразмыслила, что же делать дальше. И пришла к однозначному выводу, что не имею права давать волю своим эмоциям, когда на нас с Ойшином возложено ответственное поручение. Как ни тяжело мне было бы снова столкнуться с ним лицом к лицу, как ни стыдно- после нашего скомканного объяснения и «романа и не романа, а так, одного заглавия», сделать это было необходимо. И необходимо было сделать все возможное, чтобы личную тему в нашем с Ойшином общении никогда больше не поднимать.
В нормальной жизни, конечно, после такого я бы на глаза ему больше не показалась. Но в данном случае… Я просто перестала бы уважать себя, если бы так подвела товарищей. Неважно даже, по-настоящему это им нужно или нет.
Сказать все это было, конечно, легче чем сделать. Было бы гораздо проще, если бы у меня здесь был рядом хоть один близкий человек, духовно близкий – любого пола и возраста. Но их не было. Финтан, самый духовно мне близкий из всех знакомых мне ирландцев, по-прежнему ждал суда в далекой Латинской Америке.
Наступил очередной выходной. Дермот по-прежнему занимался где-то наглядной агитацией, и я даже и не подумала его больше беспокоить. Вместо этого сразу после работы в пятницу я пошла на пляж – укромный пляж рядом с нашей рыбацкой гаванью, на котором никогда никого не бывает, даже в самые жаркие дни. Он притулился под боком у гавани так, что большинство людей просто не подозревает о его существовании. Я сама открыла его для себя случайно.
Был май, горы покрылись ярко-желтыми цветами утесника – так, что глядя на них, хотелось петь песенку из моего далекого октябрятского детства:
«Выглянуло солнышко, блещет на лугу,
Я навстречу солнышку по траве бегу,
И ромашки белые рву я налету,
Я веночек сделаю, солнышку вплету!
Радостно весёлая даль меня манит,
Надо мною радуга весело блестит,
У ручья под ивою слышу соловья,
Самая счастливая в этом мире я!»
