Ты готова совершить чудеса, свернуть горы ради любимого тобой человека, ты чувствуешь себя способной летать и доставать с неба звезды, а тебе сухо объясняют, что не стоит делать этого, потому как оно никому не нужно. Когда твоя любовь так глубока, что дай ей волю – и она захлестнула бы вас обоих с головой, когда ты ощущаешь, что одной ее силой ты могла бы вырабатывать электричество, словно динамо-машина, когда ты знаешь, что могла бы сделать его таким счастливым, когда ты горишь желанием открыть для него незнакомый ему мир, поделиться с ним тем духовным богатством, которое ты сама почерпнула из разных культур, когда ты хочешь, чтобы он так же полюбил все человечество, как его любишь ты, а все, чего хочет он – это тарелку спагетти по-болонски вовремя да смотреть по телевизору своих «Сопранос», есть от чего прийти в отчаяние.
Повтори себе еще раз, Женя Калашникова. Заруби себе на носу. «Я его любила, а он меня не любил.» Вот и все дела. И никто на всей планете не в состоянии был тебе помочь. И нет смысла кому-то на это жаловаться или обижаться.
На это – нет, а вот на подавание ложной надежды – еще как! За такие вещи темную устраивают!
И я уже совсем было приготовилась вообразить себе в красках, как Ойшину устраивают темную, когда меня окликнул знакомый глуховатый голос:
– Женя, о чем это Вы так размечтались? Нам пора. Скоро уже начнутся массовые народные гулянья…
Я обернулась. Ри Ран выходил из лифта с такой всеохватывающей улыбкой на лице, что мои губы тоже сами собой расплылись в улыбке.
Это был день всенародного праздника. В отличие от Советского Союза, где демонстрации и парады начинались в такие дни с утра пораньше, в Корее они, оказывается, начинаются только ближе к вечеру. Может быть, потому что днем здесь так жарко?
Это был день, когда в моей программе было много незапланированного. Потому что Донал и Хильда отдыхали (ура!), а для того, чтобы везти меня в какие-то музеи или на выставки (не сидеть же просто так в гостинице, когда столько всего еще можно увидеть и узнать!), надо было сначала знать, какие улицы на время подготовки к празднованию закрыты, а какие-нет. И какие есть запасные варианты. И поэтому Ри Ран и Чжон Ок почти весь день бегали между мною и телефоном. Я чувствовала себя просто какой-то барыней, и от этого было неловко. На секунду я поймала себя на мысли, что вот так же, должно быть, чувствовали себя в свое время иностранные туристы в СССР. Но Донал, который зашел к нам на завтрак – поздравить Ри Рана и Чжон Ок с праздником – со мной не согласился. Он побывал у нас в СССР в качестве туриста еще в начале 80-х, и когда я поделилась с ним своими на этот счет мыслями, сказал:
– Не все было так же. В СССР уже тогда чувствовался цинизм у многих, особенно у официальных лиц. Гиды наши не могли ответить толком на многие наши вопросы. Их интересовали нейлоновые чулки, а не что означает то или иное положение в партийных документах. А один из советских чиновников прямо обьяснил нам разницу между общественной и личной собственностью: «Смотрите, вот скамейка, на которой я сижу. Это общественная собственность, и мне на нее глубоко наплевать. А вот мой зонтик, которыи на скамейке лежит. Это моя личная собственность, и на него мне не наплевать». В СССР уже тогда чувствовалось некоторое внутреннее разложение. В Корее этого нет. Я много лет уже сюда езжу – и я вижу, что корейцы искренни, когда рассказывают о своем социализме и его достижениях. Наверно, именно поэтому людям в других странах их так трудно понять. И я рад, что ты теперь начинаешь понимать их лучше. Люди, которые могут по-настоящему вжиться в образ мышления корейцев и в их чувства, встречаются редко, и тем ценнее будет твое пребывание здесь.
