Это была целая маленькая деревня из красивых, новеньких с иголочки домов в антильско-голландском колониальном стиле. Населенная почти исключительно «истинными арийцами». Гигантского роста загорелые блондины и блондинки чувствовали себя здесь хозяевами. Они купались в эко-бассейнах, сидели в жакузи и фланировали по мощеным камнями улочкам. Кое-где подвыпившие экземпляры пытались танцевать полонез – нет, не Огинского, а то, что называется «полонезом» в Голландии, а у нас называется «паровозиком». На долю «черных» оставалось подавать им ужин, менять им простыни, вытирать за ними унитазы и делать им массажи – как в старые колониальные времена. Иногда среди гостей попадался кто-то выпадающий из этой общей цветовой гаммы, и на такого «арийцы» обычно смотрели во все глаза. Почти как голландский плотник на верфи в Заандаме в свое время – на Петра Первого. Когда мы вошли на территорию отеля, все глаза устремились на Тырунеш: она с ее цветом кожи была слишком шикарно одета и слишком гордо выглядела, чтобы быть работницей казино или горничной.
В две секунды нас «вписали», как теперь, кажется, принято в России говорить, в отель, и сильный мускулистый антилец отнес наши чемоданы в номер – с высокими потолками с деревянными балками, выкращеннными в пастельные тона, с вентилятором и с балкончиком, выходящим на площадь.
– Какая здесь классная мебель! – успел профессионально подметить Ойшин.
Тырунеш осталась ждать нас в ресторане. Мы бросили в номере свои рюкзаки и поспешили к ней.
Ресторан назывался почему-то «Астролябия». При этом слове мне сразу же вспомнился Остап Бендер с его «Кому астролябию? Дешево продается астролябия! Для делегаций и женотделов скидка!» Я едва удержалась от смеха. Это даже и не переведешь как следует…Будет не смешно. Для этого надо знать, кто такой Остап!
– Что вы будете пить? – задала наша новая знакомая нам вопрос как заправская голландка.
– Не знаю… – сказал Ойшин, – Мне пиво какое-нибудь, если можно. Очень жарко у вас тут.
– А Вам, Саския?
– Можно «Понче Куба »? Я сто лет уже,… – я осеклась.- … мечтаю его попробовать, так много о нем слышала.
В тени пальм мне было вовсе не жарко, а даже приятно. Тем более, что солнце уже пошло на закат. Но непривычный к жаре бледнолицый Ойшин страдал по-прежнему. Я пожалела, что нельзя предложить ему мой корейский веер. В Корее это нормально, а здесь… Если здесь увидят мужчину с веером, то его точно не так поймут. Причем не только голландцы, но и антильцы, а это уже совсем нешуточно…
Тырунеш отпила коктейль из своего бокала – такими маленькими глотками, что ее губы почти не двигались.- и начала вполголоса свой рассказ.
– Я владелица фирмы по связям с общественностью- «Франсиска Паблик Релейшенс». Фирма у нас небольшая, но с хорошей репутацией. Много именитых клиентов. Вы, Саския, будете моей напарницей. Мне порекомендовали Вас. Работали когда-нибудь в нашей сфере?
Я задумалась, что ей отвечать. Правду или…?
– Я была когда-то представителем одной политической партии по связям с общественностью,- честно сказала я, вспоминая свои дни в дублинской ячейке. Правда, лучше было, наверно, ей не рассказывать о том, что сообщения, которые мы должны были предоставлять прессе, все были как под копирку: «*** заявил, что…» И далее излагалась партийная позиция по тому или иному вопросу, а каждая ячейка уже самостоятельно проставляла в сообщении соответствующее местное имя. Не знаю, как это никто никогда не заметил, что разные члены партии в разных уголках страны одновременно выступали с совершенно идентичными заявлениями. Не иначе, как потому, что их просто никто не читал…
Ойшин догадался, о какой партии шла речь – и усиленно заморгал обоими глазами. Но Тырунеш ничего меня не спросила.
– Замечательно!- сказала она. – Я уверена, что мы сработаемся. Awi huramentu.
Это был пароль!
Я быстро огляделась. Арийцев было мало, и они были заняты своими делами – громко гоготали над какими-то своими пошлыми шутками.
– Tula warda, no wak ainda – быстро сказала я.
Тырунеш расплылась в улыбке – детской, открытой. А еще через полчаса мы уже знали о ней если не все, то самое главное.
… Тырунеш была дочкой члена эфиопскогоДерга. Ей было 10 лет, когда правительство Менгисту Хайле Мариама в Эфиопии было свергнуто, и ее семья вскоре после этого была вынуждена бежать из страны. После долги скитаний они оказались в Сомали, там приняли новые имена и в качестве беженцев перебрались в Нидерланды. Отец ее умер еще в Сомали, и мать, оставшаяся одна с 4 детьми на руках, сумела заверить голландские власти, что они – «жертвы кровавого коммунистического режима», благо те тогда еще очень хотели верить в подобные истории.
