Вверх, к облакам, медленно двигался крошечный самолетик, который должен был доставить меня далеко на юго-восток, в город Семипалатинск. На окнах развевались потертые шторы, в проходе красовался пыльный ковер с выцветшими краями.
На ковре стояли чемоданы, а на краях открытых полок для ручной клади покачивались полные пластиковые пакеты. Самолет трясло, как старую машинку для сушки белья. Все дальше и дальше от нас отдалялся плоский ландшафт.
В Казахстане множество авиакомпаний, но все они, за исключением Эйр Астана, находятся в черном списке авиакомпаний ЕС и запрещены в европейском воздушном пространстве. Но Эйр Астана уже не совершает перелеты в Семипалатинск. После обновления своего воздушного флота в 2012 г. они перестали летать в места, где аэродромы «не соответствуют международным стандартам безопасности». В настоящее время все рейсы в Семипалатинск осуществляет авиакомпания с обнадеживающим названием
Когда шасси наконец коснулось взлетно-посадочной полосы, пассажиры разразились спонтанными бурными аплодисментами. Я от всей души к ним присоединилась.
В пустынных степях чуть подальше Семипалатинска разворачивались самые мрачные события периода холодной войны: именно тут Советский Союз осуществлял большую часть своих ядерных испытаний. В среднем здесь взрывали по одной ядерной бомбе в месяц, в общей сложности их было 456. Каждый взрыв отзывался симметричным эхом на другом конце земного шара, в пустыне Невада, где проводили свои испытания американцы, и таким вот образом обе супердержавы продолжали без остановки в течение почти 40 лет. Все это походило на медленный танец, на тень войны в форме белых грибных облаков.
Водитель, доставлявший меня из Семипалатинска в зону взрывов, прибавил газ. На мою просьбу замедлить скорость он только рассмеялся и поехал еще быстрее. Дорога была пустынна, однако, одолев чуть более половины, мы увидели пожилого человека, который в одиночку брел вдоль обочины. Впервые во время всего путешествия водитель решил замедлить ход, и старик с благодарностью сел на заднее сиденье. У него были узкие глаза и глубокие морщины на лбу. Когда он улыбнулся, в его золотых зубах отразился солнечный свет. Он сказал, что его зовут Садык и что ему 50 лет.
– Если повезет, то проживу, может быть, еще лет пять, – лаконично заметил он. – Здесь у нас состариться невозможно. В начале этого года умер мой двоюродный брат. Ему было 42. Рак, разумеется. Здесь народ в основном от этого умирает.
Садык проехал с нами всего несколько километров. Он попросил, чтобы его высадили у входа в заброшенную деревню. Навстречу нам разевали свои пасти пустые скорлупы из бетона. Путь к ветхим кварталам загораживали заросли сорняков и кустарников.
– Это Шаган. Я родом отсюда, – сказал Садык, кивнув в сторону заброшенных зданий. – В советское время Шаган был закрытым городом, там жили только русские и военнослужащие. Мой отец был военным, поэтому я здесь вырос. Когда распался Советский Союз, все русские отсюда уехали, и сейчас там уже ничего не осталось. Каждый день по дороге на работу я прохожу мимо всех этих призрачных домов, но всегда стараюсь смотреть в другую сторону. Когда-то город был полон жизни: у нас была школа, поликлиника – все было.
– А вы знали о том, что поблизости проводятся ядерные испытания?
– Нет, не знали, но я чувствовал, что что-то там происходит. Когда я родился, атмосферные взрывы были приостановлены и вместо этого испытания начали проводиться под землей. Время от времени землю начинало трясти, особенно по субботам. Если в этот момент мы были в школе, нас всех тут же отправляли на улицу.
Садык вышел из машины и, продвигаясь неуклюжими, медленными шагами, направился к маленькой деревне на другой стороне дороги, где теперь жил.
Водитель дал газу, и через необыкновенно короткий промежуток времени мы уже подъезжали к Курчатову. На старом пригородном контрольно-пропускном пункте оказалось всего несколько постов из колючей проволоки, которая когда-то загораживала приезжим дорогу в город. Сегодня в этом больше не было нужды. В наши дни Курчатов стал городом, откуда народ уезжает, а не наоборот.
