«В 1930 году отцу передали в пожизненную аренду двухэтажный деревянный дом на Пролетарской улице, почти рядом с дворцами и парками. Постараюсь описать его.
По нескольким каменным ступеням крыльца поднимаемся к входной двери. Из прихожей деревянная лестница с белыми перилами ведет во второй этаж. Там к большому писательскому кабинету примыкает моя крошечная, очень уютная комнатка – “табакерочка”. Слева и справа – комнаты Никиты и Мити. Напротив – спальня Туси с окнами в небольшой тенистый сад. Внизу из прихожей можно попасть в столовую и через арку – в смежную с ней гостиную. Столовая соединена с обширной садовой верандой, украшенной цветными витражами. Вторая дверь из прихожей ведет в библиотеку (или комнату Фёдора, когда он приезжает из Ленинграда). Коридор соединяет прихожую с другой частью дома, где живут наши бабушки. Там же – еще одна комната, “гостевая”. Второй боковой коридор заканчивается кухней и комнатой для домашней работницы. Кровать нашей Юлиньки стоит в комнате Мити. Однако никто не видит ее спящей: от зари до зари она с фантастической чистоплотностью убирает дом. <…> Шли годы. <…> Хозяйство усложнялось, появились две новые домашние работницы – сестрички Надя и Нюра. Правда, ни одна из них не владела кулинарным искусством, но они прожили у нас около двух лет и одновременно вышли замуж. На смену им пришла пожилая повариха Паша. О приготовленных ею блюдах русской старинной кухни с восхищением вспоминают те, кому довелось их отведать. Паша привела с собой родственницу – семнадцатилетнюю Леночку, ставшую в нашем доме скорее воспитательницей, чем домашней работницей. <…> В 1938 году они переехали с отцом в Москву и остались с ним до самой его смерти.
Появилась в нашем доме и машина, прозванная “комсомолкой” за скромный вид и энергичный ход. Теперь родителей в город возил шофер, а в остальное время на ней гонял по Детскому Селу шестнадцатилетний Никита».
Автомобиль, о котором говорит Марианна (один из первых выпущенных Горьковским автозаводом), был выделен А. Н. Толстому по решению Совнаркома в 1933 году. Легковая машина была с открытым верхом, что не нравилось писателю. В одну из поездок в столицу он пишет главе советского правительства:
