Поскольку изначально искусство революции было искусством улиц, призванным оформлять демонстрации и манифестации, митинги и массовые собрания, и, как следствие этого, тема революционного праздника была актуальной в искусстве первой половины 1920-х годов, но при этом прямые изображения революционного праздника встречались не так уж часто. По мнению искусствоведа Андрея Епишина (А. Епишин. Преображая мир в кровавом мятеже…Русская живопись революционной эпохи), «наибольший интерес вызывают революционные праздники на полотнах Бориса Кустодиева, который, будучи в числе мастеров старого поколения, принявших революцию, сумел соединить романтические идеалы нового искусства с русской живописной традицией, отчасти не пренебрегая и тем новым, что нес для него модернизм. Послереволюционное творчество Кустодиева сочетало в себе разнообразие направлений и заинтересованность в различных жанрах».
В ходе проведенного летом 1946 года анкетирования челябинских выпускников было выяснено, что половина из опрошенных (80 человек) считает лучшим досугом чтение, треть анкетируемых посвящала досуг спорту, и лишь немногие – уделяли внимание музыке и живописи. Список любимых писателей бывших челябинских школьников оказался невелик: А.М. Горький, Л.Н. Толстой, А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, М.А. Шолохов, В.В. Маяковский, А.А. Фадеев, Н.А. Островский. Никто из зарубежных писателей, поэтов и драматургов так и не был назван. Как и многие отечественные писатели и поэты, о которых в то время в советской школе учителя не рассказывали.
В ответах на вопрос о любимом литературном герое тоже в общем не было неожиданностей: 15 % опрошенных назвали Павла Корчагина, после него – Андрея Болконского, Татьяну Ларину, Павла Власова, Наташу Ростову. Правда, некоторые школьники отдали предпочтение героям, которые, с точки зрения советской педагогики, никак не могли служить примером для подражания, а следовательно, и быть причисленными к категории «любимых героев» (Платон Каратаев, Остап Бендер, Нехлюдов, Печорин).
Заметную роль на заре становления новой советской литературы сыграл Михаил Фрунзе. Эта фигура в советской истории во многом уникальная – герой революционной борьбы, полководец Гражданской войны, создатель Красной армии. При этом Фрунзе единственный из всех деятелей той эпохи аналогичного уровня не оказался ни жертвой, ни организатором репрессий.
Борис Пильняк
Фрунзе, став заместителем руководителя Реввоенсовета, должен был заниматься не только военными вопросами, но и контролем за идеологическим наполнением проблемы воспитания воинов РККА. Именно поэтому во время предложенной Фрунзе дискуссии по вопросам военной доктрины, проходившей на заседании военных делегатов XI съезда РКП(б), победил классовый подход к будущей советской военной стратегии. Сам военачальник сформулировал это так: «…армия будет драться не за интересы нации, взятой в целом, а за то, чтобы …обеспечить завоевания нашей революции».
3 марта 1925 года на собрании комиссии, которая должна была определить, как большевикам относиться к пролетарским писателям, Фрунзе, похваливший молодого Леонида Леонова («Очень крупный растущий писатель. Ему тоже надо учиться, он растет, но если мы его не испортим, то в будущем это будет крупная литературная величина»), заявил о Борисе Пильняке следующее: «Я лично не являюсь поклонником его творчества, мне не нравится его манера писать, но кое-чему, несомненно, можно поучиться и у него».
Пильняк, судя по всему, Фрунзе хорошо запомнил и потом подробно описал в своей скандально знаменитой «Повести непогашенной луны». В предисловии говорилось, что сюжет и герой не имеют никакого отношения к Фрунзе и финалу его жизни. И как обычно бывает в таких случаях, публика немедленно уверилась, что повесть, во-первых, посвящена именно Фрунзе, а во-вторых, документально точна.
