– Не вздумай открыть. Закопаешь поглубже в землю, – протянула она горшок застывшей в изумлении матери. – И не в снег, а в землю, рой глубоко, сил не жалей. Иначе с весной, как снег сойдёт, болезнь вернётся.
Женщина закивала молча, прижимая к себе горшок. Её сын стоял тихо, почти неподвижно, только держался ручками за грудь и глубоко дышал, свободно. Красное, мокрое от слёз личико разгладилось, и глаза засияли с надеждой.
– Спасибо, благодарю тебя, спасибо, – повторяла женщина и гнула спину в поклонах. – Никогда не забуду твоей доброты. Звать меня Любомила, Люба. Ты, господица ведьма, если что понадобится, только попроси. Всё сделаю!
Дара молчала, стоя на коленях, смотрела на мальчишку.
Когда они ушли, Здислава спросила:
– Целитель тебя научил такому?
– Нет, – неохотно ответила Дара. – Только что в голову пришло.
Старуха хмыкнула со смыслом, но нельзя было сказать, с каким.
Ночью, когда старуха Здислава громко храпела на печи, Дара заплакала. Впервые с тех пор, как сгорел Совин.
В деревне боялись Здиславу, почти ненавидели. Дара читала эту ненависть в глазах у каждого, кто приходил к их избушке. Знали ли в деревне, кому служила Здислава? Вряд ли. Как и не могли они знать, кем была молодая ведьма с чёрными косами. Но деревенские чувствовали, что недобрые люди поселились в старой избе. Да и могли ли ведьмы быть добрыми? Кто якшался с навьими духами, тот был проклят Создателем. После пожара в Совине на колдунов стали коситься с опаской даже в Ратиславии.
Но болезнь была сильнее страха. Как были сильнее и жадность, и страсть. На святые дни в месяц трескун к Здиславе приходили молодые девки, просили поворожить на суженого.
Дарина держалась в стороне, наблюдала за гостями из угла избы, но деревенские, видимо, прослышали о внучке Здиславы и глядели на неё с любопытством. Одна из девок, что пришла поворожить на суженого, спросила Дару, кусая алые губки:
– А ты на суженого не гадаешь в эту ночь?
– Т-с-с, – шикнула на неё подруга. – Ведьмы замуж не выходят.
Деревенская девка сказала это так странно, будто почти виновато, с жалостью, точно печалилась за чужую долю, за судьбу старой девы. И тогда, в этот морозный месяц, проведённый в старой покосившейся избушке на берегу Модры, Даре тоже казалось, что она никогда не станет ничьей женой, не прижмёт к груди дитя. В тот месяц ей казалось, что так будет даже лучше. Не знала только, для неё ли, для других?
Порой гости словом-другим могли обмолвиться о пожаре в Совине, об Охотниках, которые с новой силой бросились искать ведьм по всей округе.
Она запрещала себе думать об остальных, обо всех, кто остался в Совине в тот день.
Но когда девки получили ответы на свои вопросы от Здиславы и распрощались, Дара подошла к старухе, села напротив неё.
– Погадай и мне, – попросила она.
Здислава стрельнула в неё подслеповатыми блёклыми глазами.
– На что?
– На кого, – поправила Дарина. – Я хочу знать, жива ли моя сестра. И Милош.
– Забудь их.
Уговоры не помогли, Здислава заупрямилась и отказалась ворожить, тогда Дара накинула овечий тулуп, схватила топор в углу и вышла из дому. Здислава кричала что-то ей вслед, но трудно было разобрать её невнятную речь.
Спуск к реке был крутым, пологим. Некому было протоптать тропу в этом месте. Ни Дара, ни Здислава не ходили к Модре за водой, они набирали снег в вёдра и ставили на печь таять. Снега в ту зиму намело много, Дара по колени утопала в сугробах, но шла упрямо, невзирая на слабость, на золотые искры в глазах и подкашивающиеся ноги.
Лёд оказался толстым, крепким. Дара поискала старые лунки, но люди заходили туда редко, народ из Пясков рыбачил и брал воду выше по течению. Пришлось девушке самой разгребать снег.
Топор лишь царапнул по льду в первый раз. Дара рубила лёд со злостью, всю ярость свою, всё отчаяние высвобождала ударами. Прежде мельникова дочь была сильна, привычна к тяжёлой работе. Теперь две лучины она потратила, чтобы пробить лишь небольшую дырку. Будь у неё бур, так работа пошла бы быстрее, но откуда ему взяться в избе почившей знахарки?
День стоял пасмурный, стемнело рано. Дара вспотела так, что пот потёк по лбу, хотя на улице крепчал мороз. Когда показалась вода, рубаха под тулупом липла к телу, и Дара дышала тяжело, как в летнюю жару.
Отверстие во льду вышло совсем крохотным, но и того хватало. Девушка легла на живот, заглядывая в лунку. Черным-черна текла вода, словно не было у реки дна. Дара лежала, не шевелясь.
– Милош, – позвала она. – Милош…
Тёмные воды оставались тихи, едва колыхнулись они от её дыхания.
– Милош, – вновь позвала Дара.
И тогда не задумалась даже, отчего первой не вспомнила сестру.
Река текла неспешно подо льдом, спала крепко до самой весны, и чёрная вода была покойна, непроглядна, как ночное зимнее небо.
На небе тоже ни звёздочки, только тяжёлые тучи проплывали мимо. Вот разрезали ночь быстрые крылья, и сокол слетел к приоткрытому оконцу. Блеснули свечи огоньком, изумруд глаз скрылся за закрывшимися от неги веками, мягкие губы покрывали поцелуями белую кожу, разметались вокруг золотые волосы.
Дара вскрикнула, словно её кто ударил по лицу.
