Вспомнился ей этот блеск, нежный лик и золотые волосы. Она своими глазами видела однажды Белую Лебёдушку Совина и видела, как смотрел на неё Милош.
Значит, жив он. Счастлив.
Даре захотелось уйти прочь от реки, забыть всё, что она видела, но было бы обидно потратить столько сил и времени ради одного Милоша.
– Чтоб его пустошь поглотила, – буркнула со злостью Дара.
Лес на берегу реки оставался тихим, внимал с любопытством её словам, запоминал.
Дара вновь наклонилась над лункой, стащила с руки варежку, разогнала льдинки в воде и шепнула:
– Весняна.
Сестра появилась скорее, чем сокол. В этот час она уже спала мирно, укутанная простым шерстяным покрывалом, и Дара слышала, как тихо гудел ветер в трубе, как мурлыкал кот совсем рядом с Весей. Жива. В безопасности.
Дара смотрела ещё некоторое время на личико сестры. Та лежала на правой щеке, и шрама потому не было видно. На губах Дары появилась улыбка, так хорошо, тепло сделалось на душе, как не было уже давно. Ей казалось, что протяни она руку – коснётся Весняны.
Когда они теперь свидятся?
Домой Дара возвращалась в задумчивости, цепляясь за видение о сестре и желая поскорее забыть другое.
Святые дни в зиму особенные, радостные, светлые. Ночь Костров с приходом Пресветлых Братьев обратили во время моления и поклонения Создателю, но духи по-прежнему помнили, что это их время. Святые дни иные, они самим Создателем выбраны. В это время народ поздно ложился спать, гулял, веселился, ворожил.
Дара остановилась у крыльца, долго смотрела на тропинку, что вела через пролесок в деревню. В Пясках, верно, теперь шло гуляние. На святые дни принято было колядовать. Даре вспомнилось, как они с Весей и другими девками из Заречья прошлой зимой ходили от двора ко двору, пели, плясали, а после делили свои угощения и ели с такой жадностью, будто не было ничего на свете вкуснее пирогов и леденцов.
Лесная ведьма уже собралась зайти в дом, когда заметила, как на лесной тропинке мелькнуло что-то светлое. Дара прищурилась, задержалась на пороге.
От Пясков бежали двое, один из них нёс на руках что-то большое.
«Мешок, что ли? Колядуют?» – подумала Дара, но она и сама поняла, что не пойдут деревенские колядовать к ведьминой избе, да ещё и ночью через перелесок.
Дара расслышала женский голос. Баба причитала, рыдала на разные голоса, молила богов о помощи и ругала своего спутника, подгоняя вперёд.
– И так… спешу… изо всех сил, – пыхтел мужик.
Всё ещё нельзя было разглядеть их лица: ночь выдалась тёмной, только слабый огонёк из окна освещал улицу. Но Дара уже признала этот надрывный голос. Любомила бежала впереди, а мальчика – того самого, которого излечила недавно Дара – нёс на руках мужик, торопившийся следом.
– Ох, господица ведьма! – вскричала Люба, завидев на ступенях Дарину. – Спасите ради всех богов. Олешка мой помирает.
– Ты открыла горшок? – не моргая спросила Дара. Спросила сухо, прищурившись нехорошо, и если б могла Люба разглядеть этот прищур в полутьме, так грохнулась бы оземь от страха и отбивала поклоны.
– Создателем и Константином-каменоломом клянусь, ничего не открывала. Вот тебе святое знамение, – баба осенила себя знаком Пресветлых. – Олешка поправляться стал после того, как ты его болезнь забрала, только…
Она запнулась, закрыла себе рот руками, пытаясь поймать ускользающие слова.
– Ай, дура баба! – в сердцах воскликнул мужик рядом. – Говори всё как есть.
Люба оглянулась на мужчину, растерялась.
Дара подошла к незнакомцу, взглянула на мальчика в его руках.
– Олешка, значит, – коснулась она щеки ребёнка. – Хорошее имя. Несите его в дом.
Деревенские ринулись на крыльцо, Люба распахнула дверь, пропуская мужчину с ребёнком. Из избы послышался сердитый голос Здиславы. Дарина зашла последней.
– Успокойся, – велела она старухе строго. – Им нужна помощь.
Здислава сидела, нахохлившись, на лавке рядом с печкой, где обычно было принято готовить. Она не пекла хлебов, не варила каш. Отчего-то вся её стряпня выходила на редкость дурной, вот и ели они то, что готовила Дара, а когда та лежала больной, то вовсе питались лишь тем, что приносили из Пясков в уплату за ведьмовскую работу.
Огонь и печь не любили слугу Мораны. Дара знала, сердцем чуяла, что оттого не могло выйти из рук Здиславы ничего доброго, что в крови её плескалась чернота. Пройдут годы, то же случится и с Дарой – всё в руках её станет обращаться в прах.
– Освободи место, – так же холодно сказала старухе Дара. – Мальчика положить надо.
Здислава закряхтела недовольно, стрельнула злыми глазами на гостей, но уползла в угол. Поменялись они с Дарой местами.
Под глазами у Олешки залегли глубокие тени, впали щёки. Когда Дара видела мальчика в последний раз седмицу назад, он пусть и задыхался от кашля, но выглядел лучше, здоровее.
– Принеси дров, – приказала Дара мужику. – Печь растопи пожарче. А ты, Любомила, рассказывай, что стряслось. Не простая эта болезнь.
Мать Олешки прикусила губу от волнения, покрылась красными пятнами.
