Опустив под его взглядом глаза, я потянулся за стаканом. А старик вновь поворотился к Копылову. И впервые за весь разговор обратился к нему на «ты».
— Ты, Сергей Степанович, скажи мне, но только честно! Ты в завотделах не засиделся?
Пока за пределы гэбэшного подворья нас конвоировал выводной чекист с лицом умеренно употребляющего прапора, достопочтимый Сергей Степанович Копылов себя еще как-то соблюдал. Но как только железная калитка за нашими спинами лязгнула своим тюремным запором, походка партийного чиновника изменилась. Она стала напоминать иноходь мастурбирующего на ходу пионера-знаменосца. Да, я прекрасно видел, что он прилагает немалые усилия для сохранения солидного вида маститого партработника. Силится, чтобы не скатиться до суетливого аллюра Михаила Самуэльевича Паниковского. В его звёздный миг похищения гуся у жалких и ничтожных пейзан. Но получалось это совсем плохо. Прежней барственной вальяжности у этого, еще совсем недавно респектабельного партаппаратчика, сейчас не наблюдалось. Видимо, радужные карьерные перспективы переполняли его сознание настолько, что совладать с собой ему было невмоготу. И это предобеденное сентябрьское небо, тяжело нависающее над городом не дождливой, но всё-равно хмарью, для него было совсем другим, нежели для меня или прочих смертных. Ему, нынешнему баловню партийных богов, оно несомненно виделось всё в алмазах. Или, как минимум, ясным и ослепительно солнечным. Как полдень в знойном июле.
— Ты не поверишь, дорогой ты мой человек, но меня только сейчас отпустило! Ты понимаешь, Сергей? — неожиданно остановившись, Копылов придержал меня за руку и с усилием развернул к себе лицом, — Я ведь до самого последнего на тебя сердце держал! А теперь даже рад тому, что тогда случилось! Вот, ей богу, рад!
На душе у меня слегка посмурнело. Удовлетворение от успешно реализованного мероприятия покрылось налётом тревожного беспокойства. Нет, не ко времени Сергей Степанович решил затеять этот разговор. Ох, не ко времени! Видать, всё же рассказала ему дочка про мои, мягко говоря, не совсем платонические отношения с Эльвирой. И вот она, эта неумолимая карма! Получите, распишитесь и кушайте полным ситечком! Роковая и неизбежная, как крах всемирной буржуазии. Сейчас он прижмёт меня тяжелым и до обидного неоспоримым аргументом. Высочайшим подтверждением московского бога из ЦК той самой моей неземной любви к его грудастой дочурке. К Наталье Сергеевне Копыловой. И тут же, далеко не отходя от цитадели кровавой гэбни, начнёт методично выламывать мне руки. Спокойно и даже ласково уточняя дату нашего с ней бракосочетания…
— Понимаешь, я же всё это время никак не мог тебе свою машину простить! Ты извини, Серёжа, но уж больно бессовестно и беспардонно ты меня тогда обобрал! — радостно поведал мне Копылов о своей имущественной потере. Он словно бы благодарил меня за близкое, вплоть до интимно-коечного, знакомство с самой Софи Лорен. Или даже с Аллой Пугачевой, времён её блистательного выступления в Сопоти и пыром торчащих молодых лауреатских титек.
— Ну ладно бы ты только тех тупых карасей обул, как школьников! И хрен бы с ними, с этим Гудошниковым и Герасиным! Но ты же и меня, Сергей, как лоха пляжного ощипал! Ты, пацан, и меня! Самого Копылова!!
Проговаривая такие, в общем-то, неприятные для себя вещи, Сергей Степанович с блаженством сочинского отдыхающего поднял своё улыбающееся лицо к пасмурному небу. И полной грудью, за один вдох, азартно втянул в себя несколько литров воздуха, щедро сдобренных выхлопными газами и пылью Кировского проспекта.
— Ты пойми, оно не столько даже в деньгах дело, сколько мне по-человечески было обидно! Я ведь не мальчик, Серёжа! Уж ты поверь, очень мне это неприятно было воспринимать! Прямо как ржавым гвоздём по стеклу!
Копылов заливался соловьём и слова его, далеко не самые благостные, никак в этот момент не соотносились с тем счастливым выражением, которое было на его лице.
— А сейчас я понял, что это тогда мне тебя сам бог послал! Уж не знаю, Маркс ли, Энгельс ли, но определённо, кто-то из них! И ты мне можешь верить, Сергей, быть благодарным я умею! — заслуженный городской коммунист схватил мою ладонь и с чувством тряхнул её несколько раз.
Теологические рассуждения циничного материалиста, да еще настолько извращенные и с уклоном в марксизм, меня изрядно позабавили. И не только они. Были в моём сознании и другие эмоции с чувствами.
Стремительно набирающая вес жаба и вдруг оказавшаяся надуманной, разом свалилась с души. И я тоже, по примеру опытного партийца вдохнул полной грудью экологически нечистой взвеси. Жить мне сразу стало лучше и намного стало веселее. Как оказалось, никто в следующую же минуту моей капитуляции требовать не собирался. Равно, как не собирался и марать мой паспорт самым пошлейшим из штампов районного ЗАГСа.
