— Я к вам, Вячеслав Александрович, и вот по какому делу! — достав из своей папки тощую цыганскую делюгу, поверх которой скрепкой было прикреплено постановление, и положил перед ним на стол. — Санкция ваша нужна. На обыск.
— Оружие? Пистолет⁈ — прочитав постановление, поднял на меня удивлённые глаза прокурор, — Но ваши коллеги провели уже все обыска́! — с ударением на последнем слоге нахмурился советник юстиции, — По всем четырём адресам провели! И ничего похожего обнаружено там не было!
Прокурора я понимал. Повторный обыск в нашем ремесле, это всегда моветон. Прежде всего, потому, что при грамотной подаче он является весомым поводом для жалобы в вышестоящую прокуратуру. И положительный результат от такого повторного обыска любой проверяющей инстанцией, и особенно судом, нередко воспринимается критически. Но мне, в данном конкретном случае, имея висящий на шее табор из четырёх барыжных ромал, деваться некуда. Не до сантиментов мне сейчас и не до чистоплюйства! Шутки шутками, но все четыре экземпляра сидят в СИЗО теперь уже за мной! И мне, хошь, не хошь, а надо закрепить этих цыган на тюрьме. Иначе быть мне бедным и бледным…
— Товарищ Ивлев! — неодобрительно покачал я головой, начиная испытывать к прокурорскому фармазону классовую неприязнь всеми гонимого мента, — Мы же с вами оба знаем, насколько плохо, я бы даже сказал, насколько безобразно были проведены следственные действия по данному делу!
Глядя в глаза олицетворения советского закона в Кировском районе, я рассчитывал встретить в них, если не искреннее раскаяние, то хотя бы понимание профессионала. Но в бессовестных надзорных зенках я не нашел ни того, ни другого. В водянистых гляделках Вячеслава Александровича ничего, кроме фальшивого недоумения я не обнаружил. А ведь это именно его высочайшая подпись стоит на всех четырёх постановлениях, вынесенных милицейским следаком. Это он, сука, принял единоличное решение и недрогнувшей рукой наложил санкцию на арест всех четырёх спекулянтов!
Я готов трижды прозакладывать свой новый орден, хромовые сапоги и даже табельный ствол в любом споре, что кировский прокурор Ивлев не просто ознакомился со всеми материалами этого дела. Я не уверен, а совершенно точно знаю, что он изучил и обнюхал каждую бумажку, находящуюся в этих картонных корках. Исследовал он и те бумажки, которые собраны по спекулятивной статье, и те, которые собраны по «бакланке». Времена нынче сонно-вегетарианские и санкции на арест всем подряд не дают. Этот советник юстиции потому и выписал цыганам не полновесные два месяца содержания под стражей, а всего лишь десять суток до предъявления обвинения! Поскольку самолично убедился, что доказухи против бизнесменов кот наплакал. Если бы не окрик из партийных органов, то послал бы он ровэдэшного следака лесом, да еще в сторону моря послал бы! Всё это я, как грамотный юрист, очень хорошо понимаю. Как понимаю и прочие душевные терзания кировского прокурора. Но при всех этих обстоятельствах я категорически отказываюсь понимать одно! С какого это хера он меня дураком считает⁈ Да еще самым крайним в этом тухлом деле дураком? Тем более, что при сложившихся обстоятельствах его санкция на какой-то там повторный обыск, это абсолютная безделица! Это как раз тот самый случай, когда пошлейший торг ни разу не уместен!
А у меня, между прочим, сегодня еще запланированы неотложные дела! И теперь этот гадский упырь на ровном месте крадёт моё драгоценное время! Извилины в перегретом разуме начали раздраженно зудеть и вибрировать. Откуда-то из тёмных глубин истерзанной души появилось острое желание ругаться матом и пуститься в безудержное веселье. С элементами мордобоя…
— Вы меня великодушно извините, Вячеслав Александрович! — улыбнулся я злобным волчьим оскалом советнику юстиции, — Но мне кажется, что вы не то время и уж точно не тот объект для своих шуток выбрали! Уверяю вас, крепко ошиблись вы адресом! — теперь я окончательно перестал притворяться добродушным просителем. — Поверьте мне на слово, я не тот, над кем можно безнаказанно глумиться!
Но прокурор Ивлев оказался настоящим прокурором. И ко всему прочему был он почти вдвое старше меня, и поэтому не дрогнул. Невозмутимую недоумённость на строгом лице он сохранил.
— Я что-то вас не понимаю, товарищ Корнеев! — его взгляд тоже стал холоднее. — Вы это о чем?
Брешет тварь, всё он понимает! Дебилы прокурорами не становятся, это я знаю точно! Зато прокуроры иногда имеют привычку притворяться форменными дебилами. Но только в тех исключительных случаях, когда это притворство им самим очень нужно.
В разум юноши советских времён из сообщающегося с ним сосуда начала стремительно перетекать циничная мудрость всего повидавшего ветерана. И пазлы в шишковатой голове новоиспеченного старшего лейтенанта тоже постепенно начали складываться.
