Мать моего клиента, лязгая золотыми зубами огрызнулась, но угрозе вняла и галдящую свору выпроводила в соседнюю комнату. А опер Гриненко тем временем с озабоченным выражением на деформированном лице, как и положено, осматривал цыганское зало, двигаясь вдоль стен по часовой стрелке. Несмотря на нанесённый ему моральный и физический ущерб, Станислав профессионализма не утратил и обязанностями своими не манкировал. Даже я, знающий всю подоплёку происходящего действа, видел, что работает он добросовестно и не бутафорит.
Я уже успел внести в протокол найденную в ульях наркоту, когда мой товарищ добрался до играющего полировкой серванта. На белых и разных по размерам слоников он своего внимания не обратил. А вот керамическую вазу с аляповато-искусственными цветами непонятной породы, из неё торчащими, взял в руки.
Вынимать восковые или пластмассовые растения из сосуда Гриненко не стал, он просто поднёс его к распухшему уху и потряс.
— Что здесь? — обернулся он к индейским домовладельцам и вместе с вазой шагнул к круглому столу, стоявшему посреди комнаты. — Понятые, сюда!
Два по-разному одетых персонажа, но с очень похожими подушкообразными лицами, беспрекословно шагнули к столу. На который сначала были выгружены неестественно яркие цветы, а потом и опрокинута сама ваза.
На столешницу, гулко шмякнулся тяжелый газетный свёрток. Тонкая бумага «Советского спорта» не выдержала и по скатерти рассыпались пять латунных цилиндриков.
— Это чьё? — строго посмотрел я на Михая, — Это твои патроны?
Отец злостного нарко-спекулянта сначала замер, тупо созерцая натюрморт из пластмассового гербария и «люгеровских» «маслят». А потом отчаянно замотал головой, категорически отказываясь от своей причастности к найденному.
— Понятно! — решил я не спорить с гадским папой и уличать его во лжи, — Тогда ты признавайся! Твои патроны? — не мигая, теперь уже я уставился на родительницу наркодельца Иоску, — Ты послушай меня и лучше сама сознайся, Злата, тогда тебе от суда снисхождение будет! Зима-лето год долой, восемь пасок и домой! Ну давай уже, Злата, сознавайся! Скажи нам честно, твоё это?
Однако и мама Злата, точно так же, как, и папа Михай признавать боеприпасы своими не захотела. Пришлось тот же самый вопрос задавать старухе, которая час назад обещала сделать из меня злостного импотента.
— Старая, для всех будет лучше, если ты эти патроны возьмёшь на себя! — мягко, но достаточно громко, чтобы расслышали родители Иоску, посоветовал я, — Тебе всё равно помирать скоро, а внуку твоему зато лишнего срока не добавят!
Глаза у подлой членовредительницы сначала злобно засверкали. Но, когда через секунду она ими встретилась с вопросительными взглядами снохи и сына, бабка уже выглядела не столько злой, сколько растерянной. Михай и Злата, расслышав мои слова, смотрели на неё с надеждой.
— Ну что, бабушка, решай быстрее, примешь на себя грехи внука? — сочувственно посмотрел я не на старуху, а на родителей похотливого подлеца и наркоторговца, — Всё равно ты своё уже отжила, а в тюрьме баня каждую неделю будет и кормят там три раза в день! И твой внук Иоску тогда уже во вторник домой вернётся! Признавай, старая, наркоту с патронами, тогда и мне хлопот меньше будет!
— Вы ведь будете ей «колобухи» на тюрьму носить? — больше демонстрируя равнодушие, нежели заботу об их отпрыске, обратился я к Михаю и Злате.
Сын злобной паскуды-плевательницы промолчал, зато бабкина сноха оживилась. Златозубая Злата заверила, что без обильных дачек она свою любимую свекровь ни в жисть не оставит. Что будет та по тюремной хате, как пошехонский сыр в прованском масле кататься.
В растерянности старуха пребывала недолго. Тряхнув седыми космами, выбившимися из-под красного платка, она что-то злобно выкрикнула на непонятном наречии своей нерусской родне. Потом, не по возрасту шустро вскочила со стула и опрометью выскочила в комнату, куда до того выгнали младшую цыганскую поросль.
— Не хочет мама… — услужливо пояснил мне нездоровую бабкину суетливость смущенный Михай. — Была она уже в тюрьме. Два раза была, потому, наверное, и не хочет! — с грустным лицом пожал он плечами.
На «шоколадку» мы возвратились с часовым опозданием. Но сделали это лишь для того, чтобы перенести следственные действия с пятой покупательницей-потерпевшей на понедельник. Так-то надо было бы ковать железо, не отходя от кассового аппарата и уже сегодня потрошить ожидающих меня в столовке терпил. Но было одно субъективное обстоятельство, вынудившее меня проявить осознанное небрежение к исполнению служебным долгом. Да, при всём моём цинизме и умении заставить работать парализованных и мёртвых, понуждать к следственным действиям искусанных коллег я не решился. Даже смотреть на «колбасников» и на Гриненко с его верными оруженосцами-понятыми мне сейчас было больно. И смешно.
