Диуана не хотела слушать пьянчужку. Тив Корреа, бывший моряк, вернулся из Европы после двадцатилетнего отсутствия. Он уезжал молодым парнем, полным смелых надежд, а вернулся обломком человека. Он хотел иметь все, а приобрел лишь пристрастие к бутылке. Тив пророчил одни несчастья. Диуана было спросила, что он думает о ее предстоящей поездке во Францию. Он считал, что ей ни к чему уезжать. И теперь, несмотря на сильное опьянение, он, не выпуская из рук бутылки, сделал несколько шагов в сторону мсье:
— Это правда, что она уезжает с вами, мсье?
Мсье не ответил. Он достал сигарету, прикурил и, выпустив дым поверх дверцы машины, оглядел Тива Корреа с ног до головы. Настоящий оборванец в засаленной одежде, от которого разит пальмовой водкой. Он облокотился о дверцу.
— Я-то прожил во Франции двадцать лет, — завел разговор Тив Корреа, и в голосе его звучали нотки гордости. — Хоть сейчас я последний из людей, а знаю Францию лучше, чем вы… Во время войны я жил в Тулоне, и немцы отправили меня с другими африканцами в Экс-ан-Прованс, на Гарданнские шахты… Я против того, чтобы Диуана ехала во Францию.
— Мы ее не принуждаем. Она сама согласилась, — раздраженно ответил мсье.
— Вот именно. Какой молодой африканец не мечтает поехать во Францию. Увы! Молодежь не понимает, что жить во Франции и прислуживать во Франции — это разные вещи. Мы с Диуаной родом из соседних деревень в горах Казаманса… У вас принято говорить, что мотылек летит на огонь, а в моей деревне говорят, что мотылек улетает от тьмы.
Между тем появилась Диуана, окруженная женщинами. Все они без умолку болтали, каждая просила прислать какой-нибудь подарок. Диуана с радостью обещала, улыбалась; ее белые зубы сверкали.
— Остальные будут на пристани, — говорила одна. — Не забудь про платье для меня.
— А мне обувь для ребятишек. Номера записаны на бумажке у тебя в чемодане. И про швейную машину помни.
— И про комбинации.
— Напиши мне, сколько стоят щипцы для распрямления волос, а еще красный жакет с большими пуговицами… сорок четвертый размер.
— Не забывай посылать деньги матери в Бутупу…
Каждой надо было что-то сказать, дать поручение.
Диуана всем обещала. Лицо ее сияло. Тив Корреа взял ее чемодан и бросил его в машину беззлобным жестом пьяницы.
— Эй вы, трещотки, оставьте ее в покое. Вы думаете, во Франции монеты сами плодятся? Она вам расскажет, когда вернется.
— У-у-у! — укоряли его женщины.
— Прощай, сестренка. Счастливого пути. У тебя есть адрес земляка в Тулоне. Как только приедешь, напиши ему, он тебе пригодится. Дай-ка я тебя обниму.
Они обнялись. Мсье нетерпеливо нажал на акселератор, вежливо намекая, что пора кончать прощание.
Машина тронулась. Женщины махали руками.
На пристани та же картина: знакомые, родичи, поручения. Диуану окружили плотным кольцом. И снова под бдительным оком мсье. Она поднялась на борт.
Восемь дней в море. Если бы она вела дневник, то не написала бы ничего нового. Впрочем, для этого надо было уметь читать и писать. Когда впереди, позади, с правого борта, с левого борта ничего, кроме моря, расстилавшегося огромной скатертью, и неба над ним…
На пристани в Марселе ее встречал мсье. После выполнения формальностей они быстро помчались к Лазурному берегу. Диуана пожирала глазами мелькавшие картины, удивлялась, приходила в восторг. Она испытывала небывалый подъем. Какое великолепие! Вся Африка казалась ей грязной лачугой. Вдоль приморского шоссе тянулись города; двигались автобусы, поезда, грузовики. Ее изумлял густой поток транспорта.
Два часа спустя они въехали в Антиб.
Прошли дни, недели, первый месяц. Вот уже третий месяц, как Диуана в Антибе. Она не похожа на прежнюю сияющую радостью девушку, готовую в любой момент засмеяться, полную жизни. Глаза ее запали, взгляд потускнел, он не останавливался, как бывало, на каждой мелочи. Здесь ей приходилось больше работать, чем в Африке. Ее просто нельзя было узнать. Диуану мучили тяжкие мысли. Франция… прекрасная Франция… она имела о ней лишь смутное представление, как о мимолетном видении: заброшенный садик на французский лад, живые изгороди соседних вилл, гребни крыш, поднимающиеся над зелеными деревьями, пальмы. Каждый жил обособленной жизнью, запершись в своем доме. Мсье и мадам часто уходили в гости, оставляя на нее четверых детей, которые не замедлили образовать нечто вроде мафии. Они преследовали ее. Надо развлекать детей, наставляла мадам. Старший — отчаянный проказник — командовал остальными. Они играли в путешествия. Диуане была отведена роль «дикарки». Дети изводили ее. Вспоминая обрывки фраз из разговоров отца, матери и соседей там, в Африке, в которых неизменно сквозило пренебрежение к африканцам, старший подучивал малышей. Когда родители не видели, дети частенько прыгали вокруг Диуаны и пели:
