Разговор снова перешел на фоггартизм, но Сомс мрачно молчал. Больше он никогда не будет вмешиваться не в свое дело! И, подобно всем любящим, он задумался о своей горькой судьбе. В сущности, ведь вмешался-то он в свое дело! Ее честь, ее счастье – разве это его не касается? А она на него обиделась. После обеда Флер вышла, оставив мужчин за стаканом вина; впрочем, пил один мистер Блайт. Сомс улавливал обрывки разговора: на следующей неделе этот похожий на лягушку редактор собирался разразиться статьей в «Аванпосте». Майкл хотел при первом удобном случае выступить со своей речью. Для Сомса это были пустые слова. Когда встали из-за стола, он сказал Майклу:
– Я ухожу.
– Мы идем в палату, сэр; вы не останетесь с Флер?
– Нет, – сказал Сомс, – мне пора.
Майкл пристально на него посмотрел:
– Сейчас я ей скажу, что вы уходите.
Сомс надел пальто и уже открывал дверь, когда до него донесся запах фиалок. Голая рука обвилась вокруг его шеи. Что-то мягкое прижалось к нему сзади.
– Папа, прости, я была такой скверной.
Сомс покачал головой.
– Нет, – послышался голос Флер, – так ты не уйдешь.
Она проскользнула между ним и дверью. Ее глаза смотрели на него в упор, блестели ослепительно белые зубы.
– Скажи, что ты меня прощаешь!
– Этим всегда кончается, – отозвался Сомс.
Она коснулась губами его носа.
– Ну вот! Спокойной ночи, папочка! Знаю, что я избалованна!
Сомс судорожно ее обнял, открыл дверь и, не говоря ни слова, вышел.
Под парламентскими часами газетчики что-то выкрикивали. Должно быть, политические новости, предположил Сомс. Приближается падение лейбористского правительства – какой-то редактор подставил им ножку, с них станется! Ну что ж! Одно правительство падет, будет другое! Сомсу все это казалось очень далеким. Она – она одна имела для него значение.
Когда Майкл и мистер Блайт пришли, они застали мать всех парламентов в великом волнении. Либералы отказались поддержать лейбористское правительство, и оно вот-вот должно было пасть. На Парламентской площади толпились люди, смотревшие на часы и ожидавшие сенсационных событий.
– Я не пойду в палату, – сказал Майкл. – Голосования сегодня не будет. Теперь, по-видимому, один выход – роспуск палаты. Я хочу побродить и подумать.
– Стоит ненадолго зайти, – сказал мистер Блайт.
Они расстались, и Майкл побрел по улице. Вечер был тихий, и он страстно желал услышать голос своей страны. Но где можно было его услышать? Соотечественники Майкла высказывают мнения за и против, рассуждают каждый о своем – здесь речь идет о подоходном налоге или о пособиях, там перечисляют имена лидеров или слышится слово «коммунизм». Но все умалчивают о той тревоге, которую испытывает каждый. Теперь, как и предсказывала Флер, к власти придут тори. Страна ищет болеутоляющего средства: сильного и прочного правительства. Но сможет ли это сильное и прочное правительство бороться с наследственным раком, восстановить утраченное равновесие? Сумеет ли успокоить ноющую боль, которую ощущают все, ни словом о ней не упоминая?
«Мы избалованы прошлым благополучием, – думал Майкл. – Мы ни за что не признаемся в том, что больны, и, однако, остро ощущаем свою болезнь!»
Англия с серебряной ложкой во рту! Зубов у нее уже не осталось, чтобы эту ложку удерживать, но духу не хватает с ней расстаться! А наши национальные добродетели – выносливость, умение все принимать с улыбкой, крепкие нервы и отсутствие фантазии? Сейчас эти добродетели граничат с пороками, ибо приводят к легкомысленной уверенности в том, что Англия сумеет как-нибудь выпутаться, не прилагая особых усилий. Но с каждым годом остается все меньше шансов оправиться от потрясения, меньше времени для упражнения в британских «добродетелях». «Тяжелы мы на подъем, – думал Майкл. – В тысяча девятьсот двадцать четвертом году это непростительно».
