– Все же, знаете ли, – проговорил Майкл, – понятно, что не всякому хочется навсегда расстаться со своими детьми, как только им минет пятнадцать лет.
– Понятно! Человеческая природа эгоистична, молодой человек. Цепляться за них и видеть, как они гибнут у тебя на глазах или вырастают для худшей жизни, чем ты сам прожил, – вот, как вы изволили сказать, человеческая природа.
Майкл, который этого не говорил, слегка опешил.
– На эмиграцию детей потребуется очень много денег.
Ногой, обутой в туфлю, сэр Джемс потрогал кошек.
– Деньги! Золото у нас еще есть, но мы не умеем им пользоваться. Еще один стомиллионный заем – значит, государственные расходы увеличатся на четыре с половиной миллиона в год, и ежегодно отправляется по меньшей мере сто тысяч детей. Через пять лет мы сэкономим эту сумму, ибо не нужно будет выплачивать пособия безработным.
Он махнул сигарой и обсыпал пеплом свой бархатный пиджак.
– Да, пожалуй, – согласился Майкл, стряхивая пепел в кофейную чашку. – Но если отсылать детей вот так, оптом, сумеют ли о них позаботиться, поставить на ноги?
– Нужно действовать постепенно: была бы охота, все можно сделать.
– А не думаете ли вы, что там они бросятся в большие города?
– Научите их любить землю и дайте им землю.
– Боюсь, что этого мало, – смело сказал Майкл. – Соблазн города очень велик.
Сэр Джемс кивнул:
– Можно жить в городах, если они не перенаселены. Те, кто поселится в городах, будут способствовать повышению спроса на наши фабрикаты.
«Ну, – подумал Майкл, – кажется, дело идет неплохо. О чем бы еще его спросить?»
И он задумчиво созерцал кошек, беспокойно ворочавшихся перед камином. Тишину нарушило какое-то странное сопение. Майкл поднял глаза. Сэр Джемс Фоггарт спал! Спящий, он казался еще более внушительным пожалуй: слишком внушительным – ибо храпел на всю комнату. Кошки крепче свернулись клубочком. Слегка запахло гарью. Майкл наклонился и поднял упавшую на ковер сигару. Что теперь делать? Ждать пробуждения или смыться? Бедный старик! Никогда еще фоггартизм не казался Майклу более безнадежным делом, как в этом святилище, у самого первоисточника. Заткнув уши, он сидел неподвижно. Кошки одна за другой встали. Майкл, взглянув на часы, подумал: «Я опоздаю на поезд», – и на цыпочках пошел к двери, вслед за дезертирующими кошками. Словно последние силы фоггартизма исходили в храпе! «Прощайте, сэр», – сказал он тихо и вышел. На станцию он задумчиво шел пешком. Фоггартизм! Эта простая, но обширная программа основана, по-видимому, на предпосылке, что люди способны видеть на два дюйма дальше собственного носа. Но верна ли эта предпосылка? А если верна, почему же тогда в Англии такое засилье городов и такое перенаселение? На одного человека, способного здраво заглянуть в будущее и на том успокоиться, имеется девять – а то и девяносто девять, – взгляды которых узки и пристрастны и которые совсем не намерены успокоиться. Политика практиков! Вот ответ на всякие умные мысли, сколько ни кричи о них. «А, да, молодой Монт – политик, но не практик!» Такой ярлык равноценен общественной смерти. И Майкл, сидя в вагоне и глядя на английскую траву, чувствовал, словно горсти земли уже сыплются на крышку его гроба. Интересно, есть ли чувство юмора у пеликанов, вопиющих в пустыне? Если нет, плохо им, бедным, приходится. Трава, трава, трава! Трава и города! И скоро, опустив подбородок в воротник теплого пальто, Майкл заснул еще крепче, чем сэр Джемс Фоггарт.
Когда Сомс сказал: «Предоставьте это мне», – он говорил то, что думал. Но, право же, утомительно, что улаживать неприятности всегда приходится ему одному!
Чтобы без помехи заняться этим делом, он на время переселился к своей сестре Уинифрид Дарти на Грин-стрит. В первый же вечер к обеду пришел его племянник Вэл, и Сомс воспользовался случаем и спросил известно ли ему что-нибудь о лорде Чарлзе Ферраре.
– Что вы хотите знать, дядя Сомс?
– Все, что могло бы его опорочить. Я слышал, что его отец с ним не разговаривает.
– Ходят слухи, – сказал Вэл, – что его лошадь, которая не выиграла Кембриджширского кубка, возьмет Линкольнширский.
– При чем это?
Вэл Дарти посмотрел на него сквозь ресницы. Он не намерен был вмешиваться в светские интриги.
– При том, что, если он в ближайшее время не выиграет хороший куш, ему крышка.
– И это все?
– Ну а вообще он из тех субъектов, которые очень любезны, если вы им нужны, и очень невежливы, если не могут вас использовать.
– Так я и думал, судя по его физиономии, – сказал Сомс. – Ты вел с ним какие-нибудь дела?
– Да, как-то я ему продал однолетку от Торпеды и Бэнши.
– Он тебе заплатил?
– Да, – усмехнулся Вэл, – а лошадь оказалась никуда не годной.
– Гм! Должно быть, после этого он и перестал быть любезным. Больше ты ничего не знаешь?
– Нет, ничего. – Он, конечно, знал кое-что еще, но то были сплетни; а не все, о чем, попыхивая сигарами, толкуют лошадники, годится для ушей юристов.
