– Это не помешает маскировать подлинную цель: сохранить заработок детей, – сказала гимнастка.
И три девушки стали подробно обсуждать вопрос, насколько заработки детей увеличивают бюджет рабочего. Майкл сбивал яйца и слушал. Он знал, сколь важен этот вопрос. Согласились на том, что дети часто зарабатывают больше, чем себе на пропитание, но что в конечном счете это недальновидно, потому что приводит к перенаселению и безработице, и просто стыдно портить детям жизнь ради родителей.
Разговор прервался, когда вошла девушка, сбивавшая яйца.
– Дети собираются, Нора.
Гимнастка исчезла. Нора Кэрфью сказала:
– Ну, мистер Монт, хотите взглянуть на них?
Майкл последовал за ней, подумав: «Жаль, что Флер со мной не поехала!» Казалось, эти девушки действительно во что-то верили.
Стоя в передней, Майкл смотрел, как дом наполняется детьми. Они казались странной смесью малокровия и жизнеспособности, живости и послушания. Многие выглядели старше своих лет, но были непосредственны, как щенята, и, видимо, никогда не задумывались о будущем. Казалось, каждое их движение, каждый жест могли быть последними. Почти все принесли с собой что-нибудь поесть. Они болтали и не смеялись. Их произношение оставляло желать много лучшего. Шесть-семь ребят показались Майклу хорошенькими, и почти у всех вид был добродушный. Движения их были порывисты. Они тормошили и Нору Кэрфью, и гимнастку, повиновались беспрекословно, ели без всякого аппетита и приставали к кошке. Майкл был очарован.
Вместе с ними пришли четыре-пять женщин – матери, которым нужно было о чем-нибудь спросить или посоветоваться. Они тоже были в прекрасных отношениях с воспитательницами. В этом доме не было речи о классовых различиях; значение имела только человеческая личность. Майкл заметил, что дети отвечают на его улыбку, а женщины остаются серьезными, хотя Норе Кэрфью и девушке, занимавшейся гимнастикой, они улыбались. Интересно, поделились бы они с ним своими мыслями, если б знали о его речи?
Нора Кэрфью проводила его до двери.
– Не правда ли, они милые?
– Боюсь, как бы мне не отречься от фоггартизма, если я слишком долго буду на них смотреть.
– Что вы! Почему?
– Видите ли, фоггартизм хочет сделать из них собственников.
– Вы думаете, что это их испортит?
Майкл усмехнулся:
– С серебряной ложкой связана опасность. Вот мой вступительный взнос.
Он вручил ей все свои деньги.
– О, мистер Монт, право же…
– Ну так верните мне шесть пенсов, иначе мне придется идти домой пешком.
– Какой вы добрый! Навещайте нас и, пожалуйста, не отрекайтесь от фоггартизма.
По дороге на станцию он думал о ее глазах, а вернувшись домой, сказал Флер:
– Ты непременно должна туда съездить и посмотреть. Чистота там изумительная и дух бодрый. Я набрался сил. Молодец эта Нора Кэрфью.
Флер посмотрела на него из-под опущенных ресниц:
– Да? Хорошо, съезжу.
На десяти акрах земли за рощей в Липпинг-холле сквозь известь и гравий пробивалась чахлая трава; вокруг высился забор – символ собственности. Когда-то здесь пробовали держать коз, но затея не удалась, потому что в стране, не снисходившей до занятия сельским хозяйством, никто не желал пить козье молоко. С тех пор участок пустовал, но в декабре этот уголок – бедный родственник владений сэра Лоренса Монта – подвергся энергичной эксплуатации. У самой рощи поставили дом, и целый акр земли превратили в море грязи. Сама роща поредела и приуныла от опустошительного рвения Генри Боддика и еще одного человека, в изобилии рубивших на доски лес, из которого подрядчик упорно отказывался строить сарай и курятник. Об инкубаторе пока можно было только смутно мечтать. Вообще дело подвигалось не слишком быстро, но была надежда, что скоро после Нового года куры смогут приступить к исполнению своих обязанностей. Майкл решил, что колонистам пора переселяться, наскреб мебели в доме отца, завез сухих продуктов, мыла и несколько керосиновых ламп, поселил Боддика в левой комнате, среднюю отвел Бергфелдам, а правую – Суэну. Он сам встретил их, когда автомобиль сэра Лоренса доставил их со станции. День был серый, холодный, с деревьев капало, из-под колес машины летели брызги. Стоя в дверях, Майкл смотрел, как они выгружаются, и думал, что никогда еще не видел столь не приспособленных к жизни созданий. Первым вышел из машины Бергфелд, облаченный в свой единственный костюм; у него был вид безработного актера, что вполне соответствовало истине. Затем появилась миссис Бергфелд. У нее не было пальто, и она, казалось, совсем закоченела, что тоже соответствовало истине. Суэн вышел последним. Не то чтобы его изможденное лицо улыбалось, но он поглядывал по сторонам, словно говоря: «Ну и ну!»
Боддик, очевидно наделенный даром предвидения, ушел в рощу. «Он – единственное мое утешение», – подумал Майкл.
Проводив приезжих в кухню, служившую в то же время столовой, Майкл достал бутылку рома, печенье и термос с горячим кофе.
