– Который из них француз? – спросил Сомс. – Тот? О! А! Нет, не нравится. Этот заезд я посмотрю.
Джек Кардиган ухватил его повыше локтя – пальцы у него были как железные.
– Марш со мной, – сказал он.
Сомса повели, затащили выше, чем прежде, дали бинокль Имоджин – его же подарок – и оставили одного. Он изумился, обнаружив, как ясно и далеко видит. Какая уйма автомобилей и какая уйма народу! «Национальное времяпрепровождение» – так, кажется, это называют. Вот проходят лошади, каждую ведет в поводу человек. Что и говорить, красивые создания! Английская лошадь против французской лошади – в этом есть какой-то смысл. Он порадовался, что Аннет еще не вернулась из Франции, иначе она была бы здесь с ним. Теперь они идут легким галопом. Сомс добросовестно постарался отличить одну от другой, но если не считать номеров, они все были до черта похожи. «Нет, – решил он, – буду смотреть только на этих двух и еще на ту вот высокую». Он выбрал ее за кличку – Понс Асинорум. Он не без труда заучил цвета камзолов трех нужных жокеев и навел бинокль на группу лошадей у старта. Однако, как только они пошли, все спуталось, он видел только, что одна лошадь идет впереди других. Стоило ли стараться заучивать цвета! Он смотрел, как они скачут – все вперед, и вперед, и вперед, – и волновался, потому что ничего не мог разобрать, а окружающие, по-видимому, прекрасно во всем разбирались. Вот они выходят на прямую. «Фаворит ведет!» «Смотрите на француза!» Теперь Сомс мог различить знакомые цвета. Впереди те две! Рука его дрогнула, и он уронил бинокль. Вот они идут – почти голова в голову! О черт, неужели не он – не Англия? Нет! Да! Да нет же! Без всякого поощрения с его стороны сердце его колотилось до боли. «Глупо, – подумал он. – Француз! Нет, фаворит выигрывает! Выигрывает!» Почти напротив него лошадь вырвалась вперед. Вот молодчина! Ура! Да здравствует Англия! Сомс едва успел прикрыть рот рукой, слова так и просились наружу. Кто-то заговорил с ним, но он не обратил внимания, бережно уложив в футляр бинокль Имоджин, он снял свой серый цилиндр и заглянул в него. Там ничего не оказалось, кроме темного пятна на рыжеватой полоске кожи в том месте, где она промокла от пота.
Тем временем в паддоке, в той его части, где было меньше народу, готовили к скачкам двухлеток.
– Джон, пойдем посмотрим, как седлают Рондавеля, – сказала Флер.
И рассмеялась, когда он оглянулся.
– Нет, Энн при тебе весь день и всю ночь. Разок можно пойти и со мной.
В дальнем углу паддока, высоко подняв благородную голову, стоял сын Голубки: ему осторожно вкладывали мундштук, а Гринуотер собственноручно прилаживал на нем седло.
– Никому на свете не живется лучше, чем скаковой лошади, – говорил Джон. – Посмотри, какие у нее глаза – умные, ясные, живые. У ломовых лошадей такой разочарованный, многострадальный вид, у этих – никогда. Они любят свое дело, это поддерживает их настроение.
– Не читай проповедей, Джон! Ты так и думал, что мы здесь встретимся?
– Да.
– И все-таки приехал. Какая храбрость!
– Тебе непременно хочется говорить в таком тоне?
– А в каком же? Ты заметил, Джон, скаковые лошади, когда стоят, никогда не сгибают колен? Оно и понятно, они молодые. Между прочим, есть одно обстоятельство, которое должно бы умерить твои восторги. Они всегда подчиняются чужой воле.
– А кто от этого свободен?
Какое у него жесткое, упрямое лицо!
– Посмотрим, как его поведут.
Они подошли к Вэлу, и тот хмуро спросил:
– Ставить будете?
– Ты как, Джон?
– Да, десять фунтов.
– Ну и я так. Двадцать фунтов за нас двоих, Вэл.
Вэл вздохнул:
– Посмотрите вы на него! Видали вы когда-нибудь более независимого двухлетка? Помяните мое слово, он далеко пойдет. А мне не разрешают ставить больше двадцати пяти фунтов! Черт!
Он отошел от них и заговорил с Гринуотером.
– Более независимого, – сказала Флер. – Несовременная черта – правда, Джон?
– Не знаю; если посмотреть поглубже…
– О, ты слишком долго прожил в глуши. Вот и Фрэнсис был на редкость цельный; Энн, вероятно, такая же. Напрасно ты не отведал Нью-Йорка – стоило бы, судя по их литературе.
– Я не сужу по книгам: по-моему, между литературой и жизнью нет ничего общего.
– Будем надеяться, что ты прав. Откуда бы посмотреть этот заезд?
– Встанем вон там, у ограды. Меня интересует финиш. Я что-то не вижу Энн.
Флер крепко сжала губы, чтобы не сказать: «А ну ее к черту!»
– Ждать некогда, у ограды не останется места.
Они протиснулись к ограде, почти против самого выигрышного столба, и стояли молча – как враги, думалось Флер.
– Вот они!
Мимо них пронеслись двухлетки, так быстро и так близко, что разглядеть их толком не было возможности.
– Рондавель хорошо идет, – сказал Джон, – и этот вот, гнедой, мне нравится.
Флер лениво проводила их глазами, она слишком остро чувствовала, что она одна с ним – совсем одна, отгороженная чужими людьми от взглядов знакомых. Она напрягла все силы, чтобы успеть насладиться этим мимолетным уединением. Она просунула руку ему под локоть и заставила себя проговорить:
– Я даже нервничаю, Джон. Он просто обязан прийти первым.
