– О, папа, Барт никогда не умрет!
– Н-да! Что и говорить, живуч. Ну, беги к себе!
Смывая пудру и пудрясь опять, Флер думала: «Милый папа! Какое счастье, что он будет далеко».
Теперь, когда она окончательно решилась, было сравнительно легко обманывать и спокойно улыбаться свеженапудренным лицом над тарелками челсийского фарфора.
– Где ты думаешь повесить свой портрет, когда он будет готов? – заговорил Сомс.
– О, ведь он твой.
– Мой? Ну конечно. Но ты его повесь у себя. Майкл захочет.
Майкл – в неведении? Эта мысль ее больно кольнула. Что же, она будет с ним по-прежнему ласкова. К чему старомодная щепетильность?
– Спасибо. Думаю, что он захочет повесить его в гостиной. Как раз подойдет: серебро и золото – мой маскарадный костюм.
– Помню, – сказал Сомс, – что-то с колокольчиками.
– Эта часть картины, по-моему, очень хорошо вышла.
– Что? А лицо ему разве не удалось?
– Не знаю, мне как-то не очень нравится.
И правда, в тот день, после сеанса, она стала сомневаться. В лице появилось что-то жадное, словно рафаэлит почуял, как в ней крепнет решение.
– Если плохо выйдет, я не возьму, – сказал Сомс.
Флер улыбнулась. У рафаэлита найдется что сказать на это.
– О, я уверена, что будет хорошо. Собственным портретом никто, наверно, не бывает доволен.
– Не знаю, – сказал Сомс, – не пробовал.
– А следовало бы.
– Пустая трата времени! Он отослал портрет этой молодой женщины?
Флер не сморгнула.
– Жены Джона Форсайта? О да, уже давно.
Она ждала, что он скажет: «Ты с ними виделась это время?» – но он промолчал. И это смутило ее больше, чем смутил бы вопрос.
– Ко мне сегодня заходил твой кузен Вэл.
У Флер замерло сердце. Неужели говорили о ней?
– Его подпись подделали.
Какое счастье!
– Есть люди, абсолютно лишенные нравственных устоев, – продолжал Сомс. Она невольно вздернула белые плечи, но он не заметил. – Самая обыкновенная честность – куда она девалась, не знаю.
– Я сегодня слышала, папа, как лорд Шропшир говорил, что честность – лучшая политика, это просто пережиток викторианства.
– Хоть он и старше меня на десять лет, не понимаю, с чего он это взял. Все теперь вывернуто наизнанку.
– Но если это лучшая
Сомс резко взглянул на ее улыбающееся лицо.
– Почему?
– Ой, не знаю! Куропатки из Липпинг-холла, папа.
Сомс потянул носом.
– Мало повисели. Ножки куропатки должны быть куда сочней.
– Да, я говорила кухарке, но у нее свой взгляд на вещи.
– А в хлебном соусе должно быть чуть больше лука. Викторианство, подумаешь! Он, верно, и меня назвал бы викторианцем!
– А разве это не так, папа? Ты сорок шесть лет при ней прожил.
– Прожил двадцать пять без нее и еще проживу.
– Долго, долго проживешь, – мягко сказала Флер.
– Ну, это вряд ли.
– Нет, непременно! Но я рада, что ты не считаешь себя викторианцем. Я их не люблю: слишком много на себя надевали.
– Не скажи.
– Во всяком случае, завтра ты будешь в царствовании Георга.
– Да, – сказал Сомс. – Там, говорят, есть кладбище. Кстати, я купил место на нашем кладбище, в углу. Чего еще искать лучшего? Твоя мать, верно, захочет, чтобы ее отвезли хоронить во Францию.
– Кокер, налейте мистеру Форсайту хереса.
Сомс не спеша понюхал.
– Это еще из вин твоего деда. Он дожил до девяноста лет.
Если они с Джоном доживут до девяноста лет, так никто и не узнает… В десять часов, коснувшись губами его носа, она собралась к себе.
– Я устала, папа, а тебе завтра предстоит длинный день. Спокойной ночи!
Счастье, что завтра он будет в царствовании Георга!
Неожиданно затормозив машину на дороге между фермой Гейджа и рощей в Робин-Хилле, Флер сказала:
– Джон, милый, мне пришла фантазия. Давай выйдем и погуляем здесь. Вельможа в Шотландии. – Джон не двинулся, и она прибавила: – Мы теперь долго с тобой не увидимся, раз твой портрет готов.
Тогда Джон вышел, и она отворила калитку, за которой начиналась тропинка. В роще они постояли, прислушиваясь, не заметил ли кто их незаконного вторжения. Ясный сентябрьский день быстро меркнул. Последний сеанс затянулся, было поздно, и среди берез и лиственниц рощи сгущались сумерки. Флер ласково взяла его под руку.
– Слушай! Правда, тихо? Как будто и не прошло семи лет, Джон. А тебе хотелось бы? Опять были бы невинными младенцами?
Он ответил сердито:
– К чему вспоминать – все случается так, как нужно.
– Птицы ложатся спать. Тут совы водились?
– Да. Скоро, наверно, услышим их.
– Как пахнет хорошо!
– Деревья и коровники!
– Ваниль и тмин, как говорят поэты. А коровники близко?
– Да.
– Тогда не стоит идти дальше.
– Вот упавшее дерево, – сказал Джон. – Можно сесть подождать, пока закричит сова.
Они сели рядом на старое дерево.
– Росы нет, – сказала Флер. – Скоро погода испортится. Люблю, когда веет засухой.
– Люблю, когда пахнет дождем.
– Мы с тобой никогда не любили одно и то же, Джон, а между тем любили друг друга. – Она плечом почувствовала, как он вздрогнул.
– Вот и часы бьют! Уж поздно, Флер! Слышишь? Сова!
Крик раздался неожиданно близко, из-за тонких ветвей. Флер встала.
– Попробуем ее отыскать.
Она двинулась прочь от упавшего дерева.
