Что это, Элдерсон даже пожимает ему руку? Сомс вышел смущенный. Так редко жали ему руку. Он почувствовал, что это его сбило с толку. А может, это только заключительная сцена умелой комедии? Как знать! Однако теперь у него было еще меньше желания созывать собрание пайщиков, чем раньше. Нет, это просто был пробный камень – и тут Сомс промахнулся. Впрочем, другой камешек – насчет Баттерфилда – попал в цель. Если бы Элдерсон был невиновен, то обязательно сказал бы: «Какая наглость – это посещение». Хотя у такого типа достанет хладнокровия нарочно смолчать, чтобы подразнить человека. Нет! Ничего не попишешь, как теперь говорят. У Сомса было так же мало доказательств виновности, как и раньше, и он, откровенно говоря, был этому рад. Ни к чему такой скандал не приведет, разве что очернит все общество вместе с директорами. Люди ведь так неосторожны – никогда не знают, где остановиться, не разбираются в том, кто действительно виноват. Надо держаться начеку и продолжать свое дело. Нечего тревожить осиное гнездо. Сомс шел и думал об этом, как вдруг его окликнул голос:
– Приятная встреча, Форсайт! Нам по дороге?
Старый Монт спускался по лестнице из «Клуба шутников».
– А вам куда? – спросил Сомс.
– Иду завтракать в «Аэроплан».
– А-а, в этот новомодный клуб?
– Он идет в гору, вы знаете, идет в гору!
– Я только что видел Элдерсона. Он купил два экземпляра вашей книги.
– Да что вы! Вот бедняга!
Сомс слегка улыбнулся:
– Он то же самое сказал про вас! А как вы думаете, кто ему их продал? Молодой Баттерфилд!
– И он еще жив?
– Был жив сегодня утром.
Сэр Лоренс хитро сощурился:
– Знаете, что я думаю, Форсайт? Говорят, что у Элдерсона на содержании две женщины.
Сомс раскрыл глаза. Это мысль! Все объясняется тогда очень просто.
– Моя жена говорит, что одна из них, безусловно, лишняя. А вы что скажете?
– Я? – сказал Сомс. – Я только знаю, что этот человек хладнокровен, как рыба. Ну, мне сюда! До свидания!
Нет, никакой помощи от этого баронетишки не дождаться. Решительно ничего не принимает всерьез. Две женщины у Элдерсона! В его-то годы! Ну и жизнь! И всегда находятся такие люди, которым все мало, и идут на любой риск. Сомс не мог этого понять. Сколько ни изучай таких людей – ничего не разберешь! И все-таки такие люди существуют. Он прошел через холл в комнату, где завтракали «знатоки». Взяв со стола меню, он заказал дюжину устриц, но вспомнив, что в названии месяца нет буквы «р», взял вместо них жареную камбалу.
– Нет, родная, природа сдана в архив.
– Что ты хочешь этим сказать, Майкл?
– Да ты почитай романы с природой. Прилизанные описания корнуэльских скал или йоркширских болот – ты была когда-нибудь на йоркширском болоте? Просто не выдержать! А романы о Дартмуре! Жуть! Этот Дартмур, откуда приходят все страсти, – а ты была там когда-нибудь? Ведь все это ерунда! А эти, которые пишут о Полинезии! Ой-ой-ой! А поэты: из тех, что «брызжут и блещут», – разве они в состоянии показать природу? Те, которые работают под сельских простачков, чуть получше, конечно. В конце концов, старик Вордсворт дал нам Природу с большой буквы, и она успокоительна, как бром. Конечно, есть еще настоящая природа, с маленькой буквы; если ты имеешь дело с ней, то тут обычно идет борьба не на жизнь, а на смерть. А Природу, о которой мы столько кричим, запатентовали, сделали из нее настой и разлили по бутылкам. Для современного стиля природа уже устарела.
– Ну ладно, давай все же покатаемся по реке, Майкл. Может, выпить чаю в «Шелтере»?
Они уже подъезжали к дому, который Майкл называл завидной резиденцией, когда Флер наклонилась вперед и, коснувшись его колена, сказала:
– Я к тебе и вполовину не так отношусь, как ты заслуживаешь, Майкл.
– Что ты, детка! А по-моему, так.
– Я знаю, я эгоистка, особенно теперь.
– Но ведь это из-за «одиннадцатого баронета».
– Да, ребенок – большая ответственность. Я надеюсь, что он будет похож на тебя.
Майкл подвел лодку к пристани, сложил весла и сел рядом с Флер.
– Если он пойдет в меня, я его лишу наследства. Но сыновья обычно похожи на мать.
– Я говорю про характер. Я страшно хочу, чтобы он был веселый, спокойный и чтобы чувствовал, что стоит жить на свете.
Майкл поглядел на ее губы – они дрожали, – на щеку, покрывшуюся легким загаром за этот день на солнце, и, наклонившись, прижался к ее щеке.
– Я уверен, это будет славный малыш, веселый.
Флер покачала головой:
– Я не хочу, чтобы он был жадный и занимался только собой, – у меня, знаешь, это в крови; я вижу, как это плохо, и ничего не могу с собой сделать. Как ты умудряешься быть не таким?
Майкл взъерошил волосы свободной рукой.
– Солнце не слишком печет, маленькая?
– Нет, серьезно, Майкл, как ты умудряешься?
– Но ведь я тоже жадный. Ты ведь знаешь, как ты мне нужна. И тут уж ничем не поможешь.
Ее щека ласково потерлась о его щеку, и, осмелев, он сказал:
– Помнишь, как ты однажды вечером в этом самом месте подошла к берегу и увидела меня в лодке? Когда ты ушла, я стал на голову, чтобы охладить ее. Я тогда чуть с ума не сошел, совсем не надеялся…
