— Для меня самое непонятное — куда делась иностранка. Раз домой он приехал один, значит, высадил ее где-то по дороге.
Егерь:
— Да отвез в Лиссабон, дело ясное. За два часа на этакой ракете доберешься до конца света. Тем более при сноровке, как у Инженера.
Старик, испепеляя его взглядом:
— Инженер, Инженер… У кого есть денежки на автомобили и штрафы, тот ездит быстро. Не вижу тут никакой особой сноровки.
Егерь:
— Ну, если так смотреть…
Старик:
— Даже понять не могу, зачем ему понадобился такой борзый конь. А ты можешь?
Егерь:
— Я-то — нет. Но поди разберись в чужой жизни.
Старик, агрессивно выставив зуб:
— Такая спешка, такой гонор — а в конечном счете что пользы? Все равно, когда был нужнее всего, опоздал. — И удовлетворенно смеется.
Сей продавец газет и счастливых билетов — мастер строить обвинения. Пускает в ход умолчания и рассчитанное простодушие, умеет выбрать слово и вонзает зуб, куда нужно. Вместо Инженера — Инфант; вместо машины — конь или борзый конь; здесь подмалюет, там сгустит тень — и вот уже Томас Мануэл является нам в образе разбушевавшегося дьявола, сражающегося с мельницами-бензоколонками и гарцующего верхом на огромной и слепой стальной сигаре, напоминающей что? «Viva Goya, hermano!»[51]
Попробуй не поддайся хитростям такого Однозуба — я не могу, и другие охотники не могут — никто не может. Спросишь его, положим, что стало с домом Инженера, и Однозуб ответит:
— Вот-вот рухнет. Привидения его по камешкам разбирают.
Спросишь снова:
— Привидения? Чьи это?
Ответ Однозуба:
— Мужчин из рода Палма Браво, чьи же еще?
Новый вопрос:
— А Домингос, слуга?
Ответ:
— Домингос там постоянно. Он, по всему, из главных.
Тут вмешивается Егерь:
— Появляется в образе трехлапой собаки.
Однозуб:
— Точно. Трехлапый оборотень. Все гады там, можете не сомневаться. Фидалго, слуги, собаки — все в сборе…
У меня еще один вопрос, Однозуб:
— Дона Мерсес тоже появляется? А в каком виде, если не секрет?
Ответ Однозуба:
— Дона Мерсес, Инфанта, зовите как хотите, отношения к дому не имеет. Только мужчины. Мужчины и собаки.
Егерь:
— И слуга-мулат, не забудьте.
— Ну ясно, трехлапый пес, трехлапый пес, — заключают хором приезжие охотники.
Я перевожу взгляд на полоску сосняка. Холмы потемнели, облако стало еще угрюмее. Когда спустится ночь, среди деревьев появятся хмельные души мужчин из рода Палма Браво: королевские лесничие, сошедшие со страниц аббата Агостиньо Сарайвы, сокольничьи, обер-шталмейстеры и компания, не забыть бы и бродячего адвоката. Они направляются к старому дому, где, по словам Старика, пытаются свести старые счеты. В пылу сражения, надо думать, ломают пол, рушат крышу и в заключение проклинают непокорных дочерей, супруг и всех женщин вообще.
К вечеру площадь уже не кажется враждебной, это всего лишь пустырь, отживший еще один день, исхоженный, истоптанный дружной парой теней, тенью церкви и тенью стены. Скоро она сдастся на милость ночи, — а ночь не что иное, как самый обобщенный лик мироздания, — уютно устроится во тьме, которая заполнит все щели ее и морщины. Вольется, наконец, в единую массу мглы, окажется на равных с другими частями деревни, которым больше повезло: с дорогой, и с палисадниками, и с буйной зеленью огородов.
В тавернах свет еще не зажегся, а Староста, я уверен, все еще стоит у себя в лавке такой, каким я его оставил: шляпа на голове, ладони лежат на прилавке, взгляд устремлен вдаль. Точь-в-точь капитан корабля на капитанском мостике, готовый встретить лицом к лицу сумерки, надвигающиеся с площади. Возьмем на заметку: этот человек может многое разъяснить, если когда-нибудь захочет. Он имел дело с Инженером много-много лет, все, что он имеет сообщить, основано на цифрах, на закладных, на официальных документах, на признаниях, перехваченных в коридорах городского муниципалитета. Говорит он только о лагуне, да и то — если считает нужным, но говорит о ней «с конкретными фактами в руках» (sic!).
Во всей деревне только он да падре Ново знают в точности, что произошло в последнюю ночь четы Палма Браво. Оба, и староста, и священник, читали свидетельства о смерти — более того: оба следили за пером врача, когда тот записывал результаты осмотра двух мертвых тел: тела Марии дас Мерсес, отчаявшейся супруги, и тела слуги. Но один из них избегает разговоров, потому что он административное лицо, глава прихода, другой — потому что он душа прихода и хранитель тайн исповеди. Остается еще врач, он живет не здесь, приемная его в ближнем городке, но он написал то, что должен был написать в официальной, составленной по форме бумаге и не собирается давать пищу деревенским пересудам. Ну что ж, тут он прав, нельзя не признать.
