Нет никаких сомнений, что Инженер с детства усвоил ритуал рождественского ужина и соблюдал его до самой смерти отца, каковая была медленной и мучительной. Водянка, как и следовало ожидать. И может быть, еще есть люди, которые помнят, как шествовал старик к пиршественному столу между рядами слуг, как бы прилепленный к своему огромному вздутому животу. Какая тяжесть, какая мука, а он улыбается. И вот возвеселилась твердь земная и небесная, по слову херувимов в вышних, и Лотерейщик (если случайно попал в число приглашенных) не упустил случая, ввернул — мол, фидалго столько выпил, что в конце концов утонул в собственном брюхе; точно так же, как позже скажет про сына, про Инфанта, мол, столько он наблудил, что сам в подстилки угодил. Вы считаете, я сгущаю краски?
(В принципе так и есть. По правде сказать, водянка сама по себе — сгущение красок, карикатура на смерть. Ни один искушенный сочинитель не попадется в такую ловушку, не польстится на такую устрашающую хворь из списка возможных. Не иначе как по наущению дьявола лагуна избрала столь театральный способ мести: перелить свою влагу во чрево обреченного властителя. Но не важно.
В один холодный зимний день — возможно, зимою 1959 года, год свадьбы Инженера, — в Гафейру была доставлена первая вязальная машина. Позже прибудет еще несколько, одна — со специальным заданием сгубить приора Бенжамина Таррозо, который живет неподалеку отсюда и навсегда разбит параличом. Но первой была та самая. Ее выгрузили во дворе виллы Палма Браво, парень-батрак внес ее в дом и вкупе со всем, что положено, — упаковка, инструкция, гарантийная квитанция, — она воцарилась в бельевой, где Мария дас Мерсес раскрашивала засушенные цветы, дабы пожертвовать их на благотворительные базары женского Красного Креста.
— Да это чудовище, от нее никому покоя нет, — возмутился вскоре Инженер. Действительно, то была ненасытная тварь. Возможно, ее с самого начала поместили на ясеневом столе, на котором я ее видел, когда проходил по коридору. Хотя в тот момент она была безмолвна и бесплодна — в стадии зимней спячки. Но до той поры она не знала покоя. Настоящее чудовище.
Прожорливая тварь, снующая в строго ограниченных пределах, она начертала на ясеневой столешнице долгую летопись одиночества своими стальными, непрерывно жующими зубами. Вперед — назад, то начертит, то сотрет начертанное, а из утробы чудовища прихотливыми струями извергались шерстяные водопады, отмеряя часы, дни и недели Марии дас Мерсес.
— Подарки для прислуги, — оправдывалась молодая жена. И незадолго до рождества: — Томас, а что, если мы пригласим наших работников на рождественский ужин?
Палма Браво старший давно уже скончался от асцита (проще сказать, от гидропизии, еще проще — от водянки), и по справедливости недуг этот в данном случае был вполне уместен, поскольку Палма Браво старший был властелином лагуны и превеликим винопийцей. А в ту пору когда Мария дас Мерсес задала мужу вышеприведенный вопрос, население дома, кроме хозяев и старой Аниньяс, сводилось к мулату Домингосу, девушке-служанке и парню-батраку.
— Вспомните отца, Томас. Давайте устроим ужин, как он любил. Ладно?
Говорят (не помню, от кого я это слышал), что одна старушка из прислуги — все та же Аниньяс, кто же еще? — ходила по домам деревенских жителей, расспрашивала, у кого какие планы, кто что намерен делать на рождество. Мне смутно слышится гул порицанья, что был ей в ту пору ответом; но вот дом над лагуной внезапно освещается, и виден накрытый стол, а вокруг — дюжина сотрапезников. Трое из них — крестьяне-рабочие, при каждом — супруга; остальные — старье: кто глух, кто хром, у кого из носу течет. И для полноты картины — ребятишки, цепляющиеся за материнские юбки.
Гостям прислуживает сам Томас Мануэл; подкладывает сластей, подливает шипучки, предлагает сигары. Мария дас Мерсес раздаривает вязаные вещички. Над лагуной снова заколыхалось полузабытое песнопение херувимов.
Вот тут-то и поднимается первым один из гостей, а за ним — жена и дети. В такую рань? Гость, поднявшийся первым, и еще один, и третий просят простить их: завтра фабрика устраивает экскурсию для своих рабочих. Рассыпаются в благодарностях и извинениях и уходят. Вскоре остаются только старики, они сидят по стенке и мнут в ладонях незакуренные сигары.
— Так как, дедули? — говорит Мария дас Мерсес, чтобы что-то сказать. И украдкой поглядывает на мужа.
Томас Мануэл молча сидит за столом, стол — словно плот, груженный яствами, освещенный дрожащими огоньками свечей. Томас Мануэл — хлебосольный амфитрион, хранящий неподвижность в разгар пиршества. Наконец он просыпается:
— Тем лучше, вот сейчас-то и начнем по-настоящему. — И сразу становится совсем другим, веселым.
