Спускается в погреб за шампанским. За настоящим, неподдельным. (По пути захватил еще бутылку виски, проходя по неосвещенному двору, отхлебнул из горлышка.) Снова вышел, на сей раз вернулся с проигрывателем (и еще с одной бутылкой). Хлопает в ладоши:
— Домингос, раскрой пасть пошире. — И наливает ему в бокал доверху неразбавленного виски.
Для старушки Аниньяс — шампанское.
— Пей до дна, отныне тебе не грозит опасность помереть в темноте и невежестве.
Девушке-служанке и старикам — то же самое.
— Шампанское. Французское, такое и епископ пьет не каждый день.
— Ух! — кудахчет в упоении какой-то старик. Утирает губы тыльной стороной руки и смеется, поматывая головой, словно не веря в то, что ему могло быть уготовано подобное блаженство.
Снова шампанское, снова сигары, все пляшут под дудку Инженера. Херувимов больше не слышно, к чертям херувимов. Вместо них на весь дом гремит коимбрское фадо:
— Что-о-об был похож на гитару, — подпевает Томас Мануэл. Аплодисменты. Старички тоже не прочь похлопать, но у них руки заняты, в одной незажженная сигара, в другой — бокал. «Что, стариканы, развезло?» — кричит им хозяин дома, и они смеются, кивают утвердительно. Один, посередке, уже не встает с места. Заснул.
Мария дас Мерсес запивает аспирин глотком шампанского. Она пьет в стороне от других, но пьет прилежно. Потом подходит к мужу.
— Вы меня забыли, Томас?
Поднимает фужер с шампанским вперекрест его бокалу с виски. Рука об руку, как в фильмах, чета обменивается поздравлениями. По-английски.
— Merry Christmas[48], — говорит она.
— Merry Christmas, — отвечает муж и напевает: — Giggle the bells, giggle the bells…[49] Та-ра-ра-там-там…
В этот самый момент спящих стариков уже двое, а один никак не сладит с неприличной икотой. Мария дас Мерсес танцует с Томасом Мануэлом, который, не выпуская из рук бокала с виски, подливает Домингосу всякий раз, когда оказывается около мулата.
— Праздник — не будни, старина.
Старую Аниньяс он всячески обхаживает. То бросит ей озорную шутку, то потянет танцевать, а старушка ежится, прикрывает смешок кончиком передника.
В какой-то момент слышится грохот. Один из прикорнувших стариков клевал, клевал носом и повалился на своих соседей, а они — друг на друга. С перепугу самый крайний упал со стула, но все-таки успел отпустить словцо, и весьма увесистое. Ему ответил такой долгий и прочувствованный взрыв хохота, что разбудил обоих спящих, и те выпрямляются на стульях, глядят остолбенело и серьезно.
А старик все барахтается под столом. К нему на помощь спешит парень-батрак, но, к сожалению, он еще не отсмеялся, ну и потеха. Старик встречает его новым ругательством из самых крепких, самых ядреных и вдобавок, схватив свою палку, лупит парня по ногам. Старик оскорблен, тысяча чертей. Он соглашается встать только тогда, когда ему протягивает руку сам Инженер, но и его не благодарит. Старик взаправду оскорблен. Встав на ноги, он хватает шляпу — и провались они все в преисподнюю. И он уходит.
Следом за ним уходят остальные, крайне растерянные. Так им велит возрастная солидарность — у стариков, как известно, она до чертиков высокая. Последний прощается по всем правилам:
— Хозяин, — икнул. — Сеньора дона Мерсес… — Икнул. Затем единым духом: — Прошу прощения, если что сказали не так…
Секунду он стоит на пороге, пытаясь обрести равновесие, прежде чем шагнуть в темноту двора, затем делает нечто вроде пируэта и пропадает из глаз, а сзади его подталкивает хохот, гремящий пулеметной очередью.
— Ох, чертяка, — корчится на стуле Аниньяс, — ох, я… ох, я…
— Песнь про море и розу кончит любой, — бормочет Инженер.
— Кончена любовь? — переспрашивает Мария дас Мерсес.
— Да нет, слова из песни. — Инженер тянется за бутылкой. — Надо бы в ближайшее время отдать почистить проигрыватель.
В углу под рождественской елкой молоденькая служанка отбивается от парня-батрака, упорно пытающегося вытащить ее потанцевать. Домингос сидит подле них, а потому ему на долю достается часть пинков и толчков локтями, но он ни на что не реагирует. При свечах цвет лица у него зеленоватый, потухший.
— Так как? — Томас Мануэл подходит к мулату, наставив на него бутылку.
По дороге мурлычет, что про море и розу кончит любой.
— Барчук, — просит совсем развеселившаяся Аниньяс, — поставьте-ка ту музыку, что только что играла.
Какую? Снова танго? Опять вальс? Опять нечто на гитаре? Марш? В доме над лагуной был «Мост через реку Квай»[50], я сам слышал, но события относятся к 1959 году, а я сомневаюсь, что в 1959 году этот марш был уже написан. Как бы то ни было, празднество завершится танцами, и Мария дас Мерсес, слегка охмелевшая, выкурит свою первую сигару. Однорукий слуга незаметно пробирается к двери.
— Это что такое? — Томас Мануэл хватает его за плечи, загораживая выход.
