— Это мы еще посмотрим, бабушка, — говорит очень серьезно Мариана, поджимая под себя ноги и выпрямляясь. — Посмотрим, чего добьются и отец, и те, кто каждый за себя. И вы раз и навсегда поймете, что только сообща можно что-нибудь получить. Один человек ничего не стоит.
— Ой, хватит, замолчи. Наперед знаю все, что ты скажешь, знаю как свои пять пальцев!.. Пустые слова это все, пустые. И нечего тут смотреть. Дурят тебе голову, крутят мозги, и все тут. И что это твой отец потеряет, если заработает несколько эскудо, чтобы было что жрать в доме?
— Потеряет. Очень даже много потеряет, если хотите знать. До сегодняшнего дня есть кое-кто, кто верит, что он всегда был честным и никогда ничего не воровал. Но завтра, когда узнают, где он раздобыл деньги, вряд ли такие останутся.
Жулия, дрожа всем телом, подается вперед.
— А если его схватят?!
Мариана вопросительно смотрит на Аманду Карруска. Лицо старухи мрачнеет, делается непроницаемым, губы поджимаются. И все-таки где-то в глубине души ей так же беспокойно, как дочери и внучке.
В дверь, к которой они сидят спиной, крадучись входит беловатый лунный свет. Во дворе Ардила настороженно поднимает морду вверх и принимается выть скорбно, протяжно, надрывая душу и тишину ночи.
Женщины вздрагивают.
На вершине Алто-да-Лаже не покидавшее Палму всю дорогу беспокойство сдерживает его решительный шаг. Ветер ударяет его в грудь, хлещет по лицу, заворачивает поля шляпы. Съежившись, он останавливается на краю оврага.
Внизу, чуть в стороне от дороги, обсаженной шелестящими осинами, виден прямоугольник яркого света. Это лавка Миры.
Какое-то мгновение Палма колеблется. Потом решительно идет вниз, с силой вонзая каблуки в сыплющуюся из-под ног землю. Он прячется за осинами, переходит через дорогу.
Прямо с порога он спрашивает:
— Где Галрито?
Нетерпение Палмы наталкивается на молчание и непоколебимое спокойствие Жозе Инасио Миры, который, как изваяние, стоит за стойкой. Свисающая с потолка карбидная лампа печально потрескивает в полутьме.
Жозе Инасио Мира выходит из-за стойки. Высокий, толстый, он несет себя торжественно, с достоинством. Сдвинутая на затылок черная, с широкими полями шляпа, точно нимб, окружает его голову. Лицо скрыто тенью. Остановившись, он внимательно прислушивается. За дверью слышны шаги.
— Должно быть, он…
В дверях появляется маленькая, сухая, невзрачная фигура Галрито. Проходя мимо Палмы, Галрито бросает на него проницательно-иронический взгляд.
— Ола!..
Усаживается за стол, стоящий у стены. Сидя, он кажется еще меньше и слабее. Но смуглое, живое, испещренное подвижными морщинами лицо, умный взгляд и не сходящая с губ то горькая, то насмешливая улыбка говорят о силе духа.
— Ну, так ты здесь? — говорит он, не переставая улыбаться. — Давай присаживайся. Что будешь пить?
— Ничего.
— Ну вот! Эй, Зе Насио, тащи-ка нам водки по стаканчику. Подбитые железными гвоздями сапоги Жозе Инасио неслышно ступают по черному, земляному полу. Не торопясь, он приносит бутылку и стопки и ставит все на засаленный стол. Галрито с воодушевлением потирает руки. От выпитой одним глотком водки у него перехватывает дыхание. Он передергивается.
Палма, опустив голову, вертит в руке полную стопку.
— Когда двигаемся?
Жозе Инасио Мира и Галрито неожиданно серьезно взглядывают на Палму. Только потрескивание карбидной лампы да шелест осин нарушают тишину.
— Я вижу, — начинает Жозе Инасио Мира, — ты решился?!
— Решился.
— Но это опасно. Знаешь… Иногда полиция…
— Знаю, знаю. Все, знаю.
— И, даже зная, решился?
— Я ж сказал!
— Не раздражайся, спокойно. — Презрительная гримаса искажает круглое лицо Жозе Инасио. — Спрашиваю потому, что потом не хочу никаких обвинений, что бы ни случилось. И знай, раздражение плохой помощник в нашем деле. Намотай себе на ус.
Не произнеся больше ни слова, он, выпрямившись во весь рост и расправив плечи, исчезает за дверью, ведущей во внутренние комнаты.
Грозное предостережение все еще висит в сумеречной атмосфере лавки. Палма вертит в руках стопку. Капли водки падают на стол.
— Кончай крутить, — говорит Галрито. — Какого черта! Пей, да и все. Пей!
— Думаешь, трушу? — Стопка замирает в его руке. — Я сделаю все, что потребуется. Но это не по мне.
— Ну, если так, лучше не…
— Нет. Я вынужден идти, просто вынужден.
— Как знаешь. Никто тебя не принуждает. — Галрито наклоняет бутылку и, внимательно глядя на льющуюся жидкость, зло улыбается. — Если не хочешь, еще есть время отказаться.
— Я должен хотеть. Элиас Собрал и другие вроде него толкнули меня на это… Никуда не денешься. У них все: и сила, и власть. Они же предполагают, они же и располагают.
— Я тебя не понимаю. Хочешь ты или не хочешь?..
— Похоже, ты считаешь, что такой шаг я могу сделать запросто? Это я-то, кто всегда зарабатывал свой хлеб при свете дня, с высоко поднятой головой?
— Все верно. Но в твоем положении выбирать не приходится!
— Нет, Галрито. Я жертвую многим. Если меня арестуют, то… всему конец.
— Послушай!
Галрито просит Палму быть внимательным и серьезным, потом выпивает водку, тыльной стороной ладони проводит по рту.
