В эту субботу на всем — свежие краски. Даже черные лебеди на пруду стали еще черней, стали черными до блеска. Как славно терять время даром. Сколько у меня еще? Десять минут? Что ж, я надышусь ими в полное удовольствие. Но тут я встречаю больного друга, в сорок лет потухшего, как залитый водой огонь, с темно-желтым, как перезрелый финик, лицом. Он распространяет вокруг себя запах смерти. Я беру его под руку (нам по пути), и мы начинаем болтать о том о сем. Я говорю: «Помнишь, как-то весной мы приходили сюда на бал в Дом Алентежо? Ты был в ударе, ни одной не пропускал! Ого-го, ты был парень что надо, ну, я хочу оказать, какой ты и сейчас: искренний, верный себе…»
«Да, в те времена я был, а теперь со мной покончено».
Моя суббота тотчас потускнела. Туман надвигающейся смерти вязким кошмаром опустился на улицу, по которой мы шли. Солнце, висевшее еще высоко в небе, закуталось в радужную голубизну.
Сыплет бесконечный дождь. Набрасывает траурную вуаль на кладбищенскую тоску дня, тучами мелких брызг обрушивает яростный протест на веховые столбы нищеты, торчащие по ту сторону виадука, за незримой безмолвной стеной, на запах отхожего места в утреннем безветрии, на карликовые, но упрямо лезущие вверх колосья отчаяния квартала Кинта-да-Курралейра, на лужи по всей улице, на струйку крови, бьющую из фонаря, на черные одежды богомолок, благолепной поступью возвращающихся с мессы. Нарядившись, как на праздник, мы пойдем на ярмарку наших мечтаний. И бесстрастный мегафон прогремит: «Собираться в группы более трех человек запрещено, прошу разойтись!»
В глазах красно от газа, мы глядим на мир сквозь кровавую пелену, а в кулаке зажимаем битое стекло.
Ну что ж, господа, садитесь в ваши роскошные машины, ведь у кого есть бензин, тому все нипочем: холод, страх, голая правда, капризы судьбы. Впрочем, нет. Есть еще битое стекло страданий и стонов…
Я продолжаю путь, мы все продолжаем путь, и кто знает, сколько еще осталось пройти!
Перед нами — Реболейра, пропахшая потом, не стряхнувшая зимнего оцепенения. Безобразные коробки домов — не город, не деревня, тут весне и делать-то нечего. Такие кварталы — бутафория, жалкая пародия на жизнь, как их ни приукрашивай, они все равно останутся грубой подделкой. Страховой агент притаился в засаде, дожидается ухода хозяина дома, чтобы войти самому с букетом слов и купюрами обещаний (надо же заработать на глоток вина). Он должен управиться, пока не придет, как в анекдотах, дюжий молодец, этакий верзила, а шевелюра у него — красная смола, которая липнет к атласной коже на лице женщины, к геометрическим фигурам предметов меблировки, принадлежащих тому, другому, одному из тайных владетелей Реболейры, важному и велеречивому, чей «мерседес» уносит его от дождя, докучающего простым смертным, в сухой уют домашнего очага, окропляемый разве что золотым дождем.
В гранитном городе, где-то на севере Португалии, в назначенном для явки квартале увидел я на берегу неторопливой реки столько белья, развешанного между небом и землей, что казалось, будто я попал в прачечную. Целые площади, целые пляжи, сплошь увешанные бельем. Невзрачные домишки, светловолосые дети, тучи мух, водопроводные желобы и краны, источающие воду (надо полагать, пригодную для питья), и на всем — печать какой-то тайны, мерцание внутреннего света, еще не набравшего силу, но необъяснимо вольного и тревожного, как барабанная дробь.
Здешние жители, как мне рассказали, шесть месяцев в году, а то и больше проводят у берегов Новой Земли или на европейском шельфе у побережья Франции, Голландии, Англии, Дании… Это крепкие мужчины, речь которых понимаешь не сразу, у некоторых из них жесткие, отливающие вороненой сталью лица и руки, способные в клочья разорвать уготованную им судьбу.
Я вдыхаю острый запах реки, передо мной вдруг возникает лестница, я приставляю ее к сараю, лезу в небо, к побледневшей в дневном свете луне, и тотчас падаю в гнилую шелуху той жизни, которая все еще упрямо бьется во мне.
«Если хотите, забирайте себе эту девчонку». Это в шутку или всерьез? Зеленоглазой девчушке («Это божья кара!» — говорит мать) лет пять-шесть.
Тут не знают, что такое фрукты. Мясо и треску тоже видят не часто. Странно, откуда у них, пусть даже не у всех, прямая спина и широкие плечи. Набережные расцвечены яркими рубашками, платьями, пеленками, юбками, что полощутся на ветру, как паруса, так что автомобиль здесь, даже если он не подает нетерпеливых сигналов, кажется орудием вторжения.
Плачет в податливой тени подворотни сопливый карапуз, татуированный въевшейся грязью. Плачет в моих воспоминаниях ночное видение, длинное женское тело, белое и нагое, словно бы стилизованное под Клуэ[135]. Теперь оно для меня — мраморное изваяние, ведь столько времени утекло! Так пусть круги, что плывут у меня перед глазами, впитают, втянут в себя все остальное!
