Те двое все в том же положении — стоят на часах, не проявляя ни малейшего интереса ни к нему, ни к его дому.
Вскоре Палма приходит к убеждению, что так они будут стоять до рассвета. Почти на четвереньках он доползает до порога. Открывает дверь, входит и бесшумно запирает ее.
Его трясет от холода. Он с трудом разгибает затекшие члены. Ставит к стене ружье. Пытается размяться и согреться: трет окоченевшие руки, постукивает ногой об ногу. Но холод не отступает. Палма зовет Аманду Карруска:
— Растопите очаг.
Ощупью, в темноте старуха кладет поленья на пучок сухой травы. Когда вспыхивают смолистые ветки и занимается пламя, Палма с удивлением обнаруживает около себя дочь.
— Чего тебе?
— Ты еще спрашиваешь?.. Беги, отец, прошу тебя…
— Нет. Я останусь здесь.
— Но… когда они придут сюда, что ты один против всех… Неужели ты не понимаешь, что тебе грозит?.. Тебе нужно бежать, и чем скорее, тем лучше!..
— Я уже сказал! — Палма отмахивается от нее. — Уйди с глаз!
— Подходит Аманда Карруска.
— Выслушай меня, не злись, — начинает она мягко. — Твоя дочь права. Ты должен, пока темно… В такую ночь они не решатся прийти сюда… Они тебя боятся. Но наступит утро, и… ты же понимаешь? Почему ты упрямишься? Не теряй времени, беги! Ты ведь можешь успеть дойти до Паймого. Дорога тебе известна, и там твои друзья… Уж на какое-то время, по крайней мере, ты найдешь там убежище.
— На какое-то время! — Палма оборачивается, и беспокойное пламя очага озаряет его перекошенное лицо. — Плохо вы меня знаете! Похоже, думаете, что все, что я сделал, сделал в надежде, что сумею скрыться… или вовсе дам себя арестовать?
Неожиданный испуг искажает лицо Аманды Карруска. Она опускает глаза, и губы ее вытягиваются в ниточку. Постепенно лицо ее принимает обычное неприступное выражение.
— Будь по-твоему.
Она тащит внучку за перегородку и усаживает ее на тюфяк. Рядом посапывает Бенто.
— Я это предчувствовала… — всхлипывая, говорит Мариана. — Все вы одинаковы, все… Ненависть, только ненависть! И сколько раз я говорила, сколько раз просила отца!..
Обостренный слух Палмы ловит самые, казалось бы, незначительные ночные шумы там, за пределами дома, и здесь, за перегородкой. Он четко различает на фоне булькающего дыхания спящего Бенто доверительный жесткий шепот старухи и прерывающиеся всхлипы дочери. Различает приближение утра в вялом, но настойчивом заклинании ветра, в густой тьме, окутывающей равнину, которую оставила спрятавшаяся за вершинами Алто-да-Лаже луна.
Осунувшееся скуластое лицо с запавшими тусклыми глазами, то озаряемое колеблющимся пламенем, то погружающееся в темноту, неподвижно.
Время от времени он шепчет какие-то бессвязные слова, что-то восклицает. Он весь во власти того, что его окружает. Задержав взгляд на Ардиле и Малтесе, которые в обнимку спят на камнях очага, он испытывает щемящее чувство, утрату кого-то, но кого именно, так и не приходит ему в голову.
Все старания припомнить — напрасны. Усталость туманит сознание. Какие-то неясные тени всплывают в памяти, всплывают, обретают форму, речь, движения. Дед, бабка, мать, отец, жена. Мертвецы. Лачугу заполняют мертвецы. Они идут чередой один за другим. Молчаливые, серьезные, не видящие друг друга, но все, как один, смотрящие на него строго и вдохновляюще. Жулия чуть в стороне. Она плачет и заламывает руки.
— Замолчи, — шепчет Палма, — замолчи, замолчи. — В отчаянии он опускает голову. — Страх, страх… Если бы мы все вместе…
Призраки исчезают. Остается лишь привкус сдерживаемой ненависти. Потом он вспоминает о том, что ему предстоит, и озирается вокруг мутным взглядом затравленного зверя.
Еще немного, и неизбежное наконец обрушится на его лачугу. В щели дощатых дверей и незастекленные окна уже сочится тусклый рассвет.
Палма старается сосредоточиться и думать только об одном. Но время ползет медленно, и он снова и снова погружается в волнующие его раздумья. То и дело в растекающемся пламени скручиваются и потрескивают охваченные огнем ветки, и их короткий предсмертный звук завладевает вниманием, завораживает Палму. На мгновение обуглившиеся ветки восстают, выгибаются, но тут же, обращенные в пепел, падают в красную пыль жаровни.
— Нет! — брови Палмы, как раскидистые крылья, ползут вверх. — Со мной — никогда! Я должен защищаться. И пусть меня услышат.
— Услышат?!
Он поворачивает голову. У перегородки стоит Аманда Карруска. Стоит и с недоумением за ним наблюдает.
— Хотят они этого или нет! — снова говорит он, напрягая мускулы шеи так, что на ней вздуваются вены. — Что они думали? Арестовали меня как вора, лишили хлеба, увели Жулию и убили… а теперь хотят, чтоб я молчал и был покорным?
— Но как ты сделаешь, чтобы тебя услышали?
— Услышат! Пусть только придут сюда. Я заставлю себя услышать!
Видя одержимость Палмы, который тупо повторяет одну и ту же фразу, старуха смиренно пожимает плечами:
— И что это даст?
— Что ты сказала?
— Ничего.
Гнусавые крики Бенто возвещают утро:
— О мня ма! Мня ма!
Аманда Карруска бежит к двери. Приоткрывает дверное окошко. Над полями разливается холодный безрадостный утренний свет.
— О мня ма! Мня ма!
