Время от времени пронизывающая острая боль вынуждает его поднести руку к нанесенной прикладом ране. Осторожно, едва прикасаясь, он ощупывает опухоль. Опускает голову, закрыв глаза. Во рту горько, сухо. Губы обметаны. Потеряв терпение, он останавливается у дверей лачуги.
На дворе вечереет, а Мариана все спит. Бенто со слипшимися, воспаленными веками сидит у очага и кричит. Нет, он уже не кричит, а хрипит:
— О мня ма! Мня ма!
Глухая и слепая ко всему Аманда Карруска сидит на пороге.
— Вы что, не слышите Бенто?
Он с трудом заканчивает фразу и в изнеможении садится. Потом встает, идет к оврагу, останавливается у кустарника и смотрит на теперь уже темное, спокойное поле.
На западе очистившийся от туч горизонт залит призрачным красноватым светом. Налитая покоем, источающая тишину враждебная равнина открывает взору свою необъятность. И сосредоточенная в ней сила, скрытая, потаенная в разверстом одиночестве черных оврагов и ям, идущих от горизонта, подавляет Палму.
Он возвращается к дому. Входит в него. В комнате, доставая спрятанное под кроватью ружье, он стукается головой о стенку. Какое-то время сидит, опустив голову и потирая ушибленное место.
Сидит до тех пор, пока наконец его слух улавливает сквозь непрерывный крик Бенто звуки знакомого ему голоса. Он выглядывает во двор.
Во дворе Галрито пытается заговорить с Амандой Карруска. Она, похоже, не понимает его. Озадаченный отрешенным видом старухи, он все же пытается расшевелить ее:
— Эй, вы меня слышите?
Скрытый темнотой, Палма отходит от двери. В этот момент из-за перегородки выходит заспанная Мариана и идет во двор.
— Что это с твоей бабкой? — спрашивает Галрито, увидев Мариану на пороге. — Она не помнит меня, что ли? Иль больна? Первый раз вижу такое.
Мариана встречает его в штыки:
— Вы за тем пришли, чтобы узнать, больна она или нет? Хотите говорить с отцом, я позову.
— Нет, не надо. Передай ему, что Мира считает, что в ближайшее время ему появляться в лавке не стоит. Я это пытался втолковать твоей бабке, но похоже, она не слышит меня.
Мариана мрачнеет, понимая, что означают слова Галрито. Молча она проводит рукой по глазам, подвязывает косынку. Только сейчас ей приходит в голову, что она проспала двадцать четыре часа.
— Вот… все. — Уклончивый Галрито жмется, чувствует себя неловко. — Я все сказал. Я пойду. Так не забудь, передай. Нужно, чтобы прошло три-четыре месяца.
Как бы нехотя он удаляется. Но прежде чем скрыться за кустами, он еще раз оборачивается и бросает последний взгляд на Аманду Карруска.
— У-у, ведьма, — цедит он сквозь зубы.
— Мня ма! — кричит Бенто. — О мня ма!
Мариана идет за настойкой. Встает на колени и принимается промывать склеенные зеленым гноем веки брата. Открыв глаза, Бенто с головы до ног окидывает Мариану взглядом. Удивленный, он обегает дом. Выбегает во двор, заглядывает во все углы и кричит:
— О мня ма! Мня ма!
Стоя у перегородки, Палма долго не может осознать происходящего: ни услышанное от Галрито, ни поиски и крики Бенто, вызванные исчезновением матери. И только когда жизнь входит в обычную колею, Палме начинает казаться, что все это ему привиделось. Он смотрит на Мариану, которая подходит к Аманде Карруска, и слышит ее робкий вопрос:
— Почему же вы не промыли Бенто глаза?
Сидя, как обычно на пороге, Аманда Карруска отвечает хриплым, крякающим голосом:
— Я пыталась, но он не доверяет мне, кусается. Удавила бы, да рука не поднимается.
— Бабушка!
Явная холодность чувствуется в отношениях старухи и внучки. Аманда Карруска встает. Ее бьет дрожь.
— Душит меня ненависть…
— Не надо, не говорите так!..
Старуха, сжав кулаки протянутых рук, делает несколько шагов ей навстречу.
— Да, да, душит!
Сильное чувство изнуряет ее. Кажется, что разбитая, доведенная до отчаяния старуха с ужасом оглядывается на свою жизнь. Ей жалко себя самое, и сдерживаемые столько лет слезы брызжут из ее глаз. Как от резкой боли, пронзающей тело, она сгибается, вскидывает вверх руки, заламывает их.
— Вот, вот что эта жизнь со мной сделала! Ненавижу, все ненавижу!
Мариана обнимает ее за плечи. Какое-то время старуха сопротивляется, потом, заключив друг друга в объятья, они опускаются на порог и плачут вместе.
Палма уже ни на что не обращает внимания. Разве что оброненные старухой слова и то отчаяние, с каким они сказаны, западают ему в душу. То и дело он мысленно повторяет их. И, проснувшись утром следующего дня, четко видит перед собой образ суровой, воинственной старухи со сжатым кулаком, слышит срывающиеся с ее уст слова: «Душит меня ненависть!»
Покачиваясь, как пьяный, он выходит из комнаты.
— Сегодня же, — шепчет он, отвечая своим мыслям. — Сегодня же. Именно сегодня.
Долгое ожидание томит Палму. С серьезным, сосредоточенным видом, словно одержимый навязчивой идеей, он ходит взад и вперед по двору. Останавливается, что-то бормочет себе под нос, потом опять принимается ходить. Он даже не замечает, как к нему подходит Мариана.
— Отец, мне нужно кое-что тебе сказать…
