а) пример одного из самых ранних Палма Браво, не знаю которого именно, утверждавшего, что по собачьему лаю можно определить, насколько заслуживает почтения дом. Подчеркнуто: по собачьему лаю;
б) приор Бенжамин Таррозо, заявлявший, что предпочитает охотиться наудачу, со слугой, чем брать с собой собаку, пусть с самым тонким нюхом (он опирался на Бергсона и, если не ошибаюсь, трактовал инстинкт как первичную форму преданности);
в) притча о непослушной дочери, которую поведал мне Инженер, заключив ее мудрыми словами своего дядюшки доктора Гаспара, несчастного отца: «Мужчина может отдать все, кроме собак и лошадей». И наконец,
г) определение Домингоса: человек, обращавшийся с машинами, словно с животными, и управлявшийся с собаками, словно с машинами. «Точность требует особого инстинкта, а у этого малого таковой имеется. Если вдуматься, собачья верность измеряется быстротой, то есть точностью реакции на возбудитель», — комментарий, который я услышал от Томаса Мануэла (воспроизвожу приблизительно) в тот день, когда Домингос промывал двигатель «ягуара».
Я мог бы добавить еще. Страницы и страницы заполнил я воспоминаниями о лагуне и даже выписал себе в тетрадь отрывки из старинных книг, сидя за этим столом. Но вот теперь, когда я приезжаю из Лиссабона с тетрадью в чемодане и собираюсь, как бывало, вносить в нее записи, с удовольствием и тщательно все обдумывая, оказывается, что прежнего мира как не бывало, и я стою у окна, ошеломленно опустив руки. Нет больше Томаса Мануэла, который служил мне живой моделью, был пищей для моего любопытства. И нет Марии дас Мерсес. И Домингоса, который обернулся трехлапым псом. Никогда больше не возвратятся часы полуночных бесед в доме над лагуной, часы, скользившие мягко и весомо — с мягкой терпкостью джина, как говорил я тогда.
А потому, если я вознамерюсь приписать к моим тогдашним заметкам малейший комментарий, малейшее слово, я подобно аббату, автору «Описания», превращусь в рассказчика, повествующего о мертвых временах. Мне неизбежно придется говорить о развалинах, я буду смешивать изречения и пословицы, приписывая их сыну в то время, как они принадлежат отцу либо прапрадеду, словом, кому-то из беспорядочной толпы бунтующих призраков. А если для полноты картины я выдумаю надпись вроде «Ad Usum Delphini» — еще того хуже. Окажется, что я почти что пою в один голос с докторами богословия, во главе коих стоит его преподобие достопочтенный дон Агостиньо Сарайва, мой предшественник в изучении Гафейры. Miserere mei[26].
Снова собаки. (Это собачьи края, господа.) Подняли лай на заднем дворе, где их оставили охотники.
Возбужденные поездкой и видом ружья и патронташа, поняв — и каким образом! — по костюму хозяев, по их особой заботливости, куда они едут, собаки всю дорогу мечтали о следах в зарослях, о норах, из которых тянет живым и теплым духом, о крыльях, которые вдруг захлопают по воде. И поэтому они протестуют, сидя взаперти во дворе пансиона, беспокоясь все сильней и сильней, по мере того как близится вечер. Они зовут хозяев, пытаются напомнить о себе и без промедленья отправиться в путь. Они ведь тоже охотники, у них есть своя гордость, и в каком-то смысле в этом сборище они представляют своих хозяев.
