— Когда дом заколотили, псов кто-то увез на фабрику. Но они ведь такие сильные, да еще тосковали по хозяевам, что же удивительного, если при первом же удобном случае сбежали обратно на лагуну. Не вижу тут ничего таинственного, что бы у нас ни болтали. — Сообщение хозяйки пансиона.
— У этих страшилищ нутро ядовитое. Их хоть на самую крепкую цепь сажай, полижут — она и распадется. — Егерь.
— Дьяволы сущие, а не собаки, то на кровле дома покажутся, то с берега на воду скалятся. — Старик-Однозуб.
— Можно сказать, за отсутствием членов семьи Палма Браво, они взяли на себя управление лагуной. Тоже не худо, право, так. — Хозяин кафе.
— Поговаривают о призраках. — Снова Лотерейщик.
— О собачьих призраках. Появляется тут пес трехлапый, не иначе как Домингос, мулат, кто же еще? — Егерь.
В этой круговерти душ чистилища облик Инженера стерся, «ищи свищи», как было мне сказано, когда я приехал в Гафейру, и он покинул Лорда и Маружу на произвол судьбы, нести кару за бесчинства, которые вершил он сам и его предки. И если сейчас Томас Мануэл действительно не в Лиссабоне, одно из двух: либо «сверзился вместе с машиной с какого-нибудь обрыва…» — гипотеза хозяина кафе — …либо «смылся за границу» — Старик-Однозуб.
Я соглашался и соглашаюсь со всеми. Лотерейщик сыпал проклятиями, Егерь заключал его периоды своим «аминь». Они пускались в описания, задавали риторические вопросы с ехидными подначками, с подковырками ради чистого озорства. Когда Старик широко разводил руками, обе ленты лотерейных билетов (заменявшие ему епитрахиль во время этого священнодействия) взлетали вверх а друг, верный приспешник, либо поддакивал, либо кивал головой: аминь, аминь. Возможно, они и сейчас еще предаются этому занятию — к великому негодованию моей хозяйки и на потеху охотникам. Но, как видно, девушке в лосинах амазонки все это прискучило. Она вышла из кафе, сеттеры бегут рядом, они ей под стать, вся троица — чудо спокойной красоты.
Вот она идет, курит, выпуская вверх струйку дыма, безразличная, ухудящая все дальше и дальше от ненавидящих взглядов, которые, возможно, сверлили ее в кафе. Война есть война, выкликает — если он все еще выкликает — Старик. И в безумной непомерности этого сражения — деды против внуков, фидалго против фидалго, и вдобавок мулат-оборотень — сеттеры с образцовым экстерьером неуместны. Юная амазонка правильно сделала, что ушла. Собаки для жителей Гафейры — только прирученные волки, и ничего более; собачья привязчивость, собачья верность — эти понятия здесь не в ходу. О собачьей привязчивости узнают из детских книжек с картинками, а Лотерейщик вряд ли имел честь разбирать их по складам, к великому своему несчастью; и в этих книжках с картинками вряд ли найдется место для Лорда и Маружи, они ведь немецкие овчарки, а не песики с картинки. Для картинок больше подходят медлительные сенбернары, рыщущие в заснеженных горах с флягой коньяка, прикрепленной к ошейнику, или отважные спаниели, вытаскивающие беспечного малыша из бурной реки. Всему свое место — в этой области и в любой иной. Колли и сенбернары — в детских книжках, немецкие овчарки — в пособиях по линчеванию. (И в данный момент сеттеры — при девушке в лосинах амазонки.)
К тому же пса с хозяином связывают не одни только сантименты. Есть еще служебные качества, право собственности, демонстрация власти, и вот доказательства (из записей в моей тетради):
