Я сидел на мешке с удобрениями, с одинаковым интересом слушая его рассказы и разглядывая предметы, беспорядочно громоздившиеся вокруг: соль, ткани, карамельки, рекламу страховой компании, желтые ружейные ремни, свисающие с потолка, средства от крыс, плуг у двери, муниципальные объявления на окнах — весь этот непостижимый хаос, откуда светились его буравчики-глазки. На почетном месте висел настенный календарь с картинкой: ярко раскрашенная девица целует собаку: «John M. Da Cunha — Grocery Store & Meet Market, Newark, N. J.»[25]. И этот календарь был как отклик издалека, как напоминание о тех живых, которые гнут спину вдали от родины, думая о своих вдовах и друзьях, оставшихся в Гафейре. Мистер да Кунья был бы доволен последними новостями касательно лагуны, несомненно, был бы доволен. И земляки, осевшие в Канаде, — тоже. И те, кто обосновались во Франции, их тоже нужно вспомнить; и в Германии; и в Бразилии; и в адском пекле многие выпили бы рюмочку за здоровье девяноста восьми и их предводителя — Старосты.
— Дело решили честь честью, в соответствии с законом, — хвастался он поминутно. — В политическом смысле — полная благонадежность. Ничего, что выходило бы за рамки законности.
Его занимало все — и возможное, и невозможное. Он знал, что не просто сладить с таким громоздким кораблем, как лагуна, и вел его из-за своего прилавка с величайшим вниманием и величайшим спокойствием. И глядел вперед и прямо, туда, где стоит стена, на которой пригрелась ящерица; она долго лежала не двигаясь, но могла в любой миг проснуться и ринуться в жизнь с тем же запасом хитрости, с каким он, Староста, ринулся из глубины своей лавчонки на завоевание болота.
Собаки. (Вон две вошли в кафе, их ведет на поводке девушка в лосинах.) «Собаки — память хозяев».
Памятуя об этом изречении людей сведущих (в числе коих гафейрский лотерейщик), мы склонны идеализировать славных животных, как заповедано хрестоматийными картинками: вот собака спасает тонущего, вот дежурит у постели больного, вот приуныла в предчувствии смерти. Затем по прошествии времени оказывается, что пес не отходит от опустевшей кровати, что пес упорно отказывается от пищи в знак скорби и траура, а затем начинаются разговоры, что пес воет или убегает из дому в связи с такой-то датой или таким-то случаем, имеющим отношение к обстоятельствам жизни покойного. Так тоскуют по хозяину верные спутники человека, собаки. Так длят они память о мертвых в обществе живых. Запомните, дети моей страны.
Но собаки — не только память о хозяине, напоминание о нем, они еще — и его подпись, ибо копируют и общественное его положение, и пороки. Взять хоть болонок с бантиками, у них точно такое же выражение, как у тискающих их размалеванных старух. Или полицейских овчарок республиканской гвардии, ненасытных и кровожадных. Или дворняжек с их неизменной хитростью и живым воображением. Или взять легавого пса, принадлежащего Егерю; как уверенно он себя чувствует возле заляпанных грязью сапог хозяина, его заплатанных хлопчатобумажных брюк. Каков хозяин, таков и пес — сколько раз говорилось.
Как я мог убедиться в кафе, покуда Однозубый Старик повествовал о преступлениях на лагуне, легавый Егеря был псом без претензий, и в покорном его взгляде сквозили вечный голод и опасливость смиренного существа. И однако, у него были признаки стоящей собаки, это бросалось в глаза. Крепкие лапы неутомимого бегуна, безупречный хребет, массивная костистая голова. Красивая голова, сказать по правде; несчастная, но красивая: бесценное хранилище чутья, которому верно служит раздвоенный нос. Учуяв куропатку, этот пес застывает в стойке, весь напрягшись и вытянув в струнку хвост, он словно продолжение ружья своего хозяина, и ноздри — как два ствола, не знающие промаха. Да, с Егерем он чувствует себя уверенно, с ним он — часть целого.
И точно так же, когда смотришь на громадных псов Инженера (и, несомненно, на двух сеттеров, которые только что вошли в кафе с юной амазонкой), самое занятное — классовый инстинкт собак из богатого дома, их демонстративное презрение к беднякам и заигрывание с богачами, даже незнакомыми. Нюхом улавливают запах нищеты, это ясно. И взглядом — неуверенность в себе. (Любопытно, как повели себя оба сеттера в кафе при встрече с легавым Егеря.) Общая закономерность отношений проста и в собачьем обществе: дружба или вражда зависят от общественного положения, которое им даровано, ибо все они — носители запахов, свидетельствующих о прозябании либо процветании хозяев. Прав был Инженер, когда не доверял тем, кто недолюбливал его собак. И тем более прав был я, когда заинтересовался его историей, потому что именно собаки заставили меня присмотреться внимательнее к чете Палма Браво в тот день на площади; и они же (по мнению Старика) последними отказались от лагуны. Не зря же пришлось мне сегодня проглотить столько историй про призраков и собак без одной лапы.
