В холле. С т о я н сидит в кресле, закрыв глаза, и что-то мурлычет себе под нос. Звонок в дверь. Вздрогнул и с неожиданной для его возраста легкостью бросился к двери, открыл. В дверях — высокий человек в очках, с непокорной седой шевелюрой. Элегантен, хотя одет по-спортивному: толстый свитер, вельветовые брюки, мягкие ботинки. В руках кошелка с бутылками. Это П е т р е с к у. Молча смотрят друг на друга.
П е т р е с к у. Вино надо поставить в холодильник…
Стоян берет бутылки, не знает, что с ними делать, но это его нисколько не смущает. Ставит их на столик.
Ты коньяк пьешь?
С т о я н. Иногда. Украдкой.
П е т р е с к у (держит бутылку коньяка). А где рюмки?
С т о я н. Надеюсь, там же, где всегда.
П е т р е с к у (открывает буфет, берет два пузатых бокала и по-холостяцки тщательно рассматривает их на свет). Да-а-а.
С т о я н. Садись! (Поспешно.) Давай посидим.
Садятся. Стоян умело открывает бутылку, наполняет бокалы, свой берет в ладонь, чтобы согреть. Не пьет. Петреску выпивает залпом, наливает еще и снова выпивает.
(Мягко.) Куда торопишься? Коньяк надо пить медленно, очень медленно.
П е т р е с к у (напряженно смотрит ему в глаза). Павел, ты знаешь… Допросы, которые длились много дней и ночей, муки моральные и физические, ощущение ужасной несправедливости не причинили мне столько страданий, сколько мысль о том, что ты мог поверить, будто я способен предать Родину.
С т о я н (совсем тихо, едва слышно). Откуда ты взял, что я поверил?
П е т р е с к у (кричит). Тогда как же ты мог?..
Долгая пауза.
С т о я н (пристально на него смотрит). Зачем ты пришел?
П е т р е с к у. Не знаю… Может… чтобы мы вместе попробовали забыть обо всем.
С т о я н (взрываясь). Я ничего не желаю забывать! Понял? Ничего!
П е т р е с к у. Тогда я не знаю, о чем нам говорить.
С т о я н (улыбаясь). О чем-нибудь приятном.
П е т р е с к у. Ну что ж! Хорошего у нас в жизни было немало.
Во дворе. О л а р и у сидит на скамейке, уставясь в пустоту. М э р и е ш возится в саду. Подходит ш о ф е р с загадочным видом.
Ш о ф е р. Он вернулся пешком. Бог знает, где он бросил машину. И знаете, кто у него? (Выжидает, чтобы эффект был полным.)
О л а р и у (с беспокойством). Говори, чего душу тянешь?!
Ш о ф е р. Петреску.
О л а р и у (холодно, жестко). Товарищ Петреску. Чего глаза вылупил? Я сказал: товарищ Петреску, профессор, автор проекта Дорна Маре{88}, гордость румынской науки. Кто тебе позволил называть его «Петреску»? Что это такое?
Ш о ф е р (смущенно, ничего не понимает). Извините меня. Я ведь считал…
О л а р и у. А меня совсем не интересует, что ты считаешь.
Ш о ф е р (испуганно). Извините… Знаете, тогда, когда его брали после исключения из партии, я как раз дежурил на оперативной машине.
О л а р и у (ледяным тоном). Ну и?
Ш о ф е р. Ну… и ничего. Просто ляпнул, не подумав.
В доме.
П е т р е с к у (оттаявший после коньяка и воспоминаний). Я никогда тебя так не любил, как в августовские дни сорок четвертого{89}. Ты был необыкновенным. В тебя словно черти вселились. Припоминаешь?
С т о я н. Пытаюсь.
Здесь можно дать звуковой фон: отдаленный глухой гул артиллерийских разрывов, от которых слегка дребезжат стекла.
П е т р е с к у. Эсэсовская дивизия подходила к городу… Помнишь, как мы разозлились. В одной национал-цэрэнистской газетенке{90} был напечатан призыв: «Не сопротивляйтесь!» Пусть, мол, дивизия пройдет через наш город… Она уйдет… и все обойдется без кровопролития…
