Д у м а. В этом нет необходимости, Павел. Я много думал обо всем. В тюрьме мы тянулись к тебе не потому, что ты был нашим начальником — отвратительное слово! А потому, что от тебя исходила сила… И главное, Павел, — доброта, человечность. Ты был островком человечности посреди всей этой дикости. Я не открылся тебе, но был момент, когда я почувствовал: не выдержу. Ты понял и сказал мне, что я могу признать некоторые факты, о которых сигуранце давно все известно… Но я уже готов был умереть, лишь бы ты не подумал, что я слабый человек.
С т о я н. Я тоже пережил минуту слабости.
Д у м а. А после… Мы понимали друг друга с полуслова… Что я о тебе сейчас думаю.
С т о я н. Ну, это слишком. Не льсти мне.
Д у м а. Это не в моем характере — ты знаешь. У тебя один недостаток, Павел, — ты не умеешь признавать свои ошибки. Ни в шахматах, ни на охоте. Не знаю, хорошо это или плохо, но логика истории такова, что в какой-то момент революции власть концентрируется в руках немногих — здесь не до дискуссий и парламентских дебатов. И иногда случается, что личные человеческие недостатки приобретают пропорции общенациональные, а порой и мировые. Я имею в виду Сталина: у него огромные заслуги перед революцией, и он же нанес ей огромный ущерб. И все дело — в его личных недостатках, на которые Ленин обращал внимание.
С т о я н. Ленин был один…
Д у м а. Неправда! Его сила в том, что он не был один! Действительно, в определенные моменты истории власть сосредоточена в руках немногих… Такова объективная необходимость… историческая, следовательно, диалектическая, а следовательно, преходящая! Ну а потом… некоторые… сочли очень удобным считать себя единственными хранителями истины. Народ надо лишь информировать о принятых решениях… А принимать их — тем, на чьи плечи легла вся тяжесть восстановления страны, совсем не обязательно…
С т о я н. Да это у тебя просто идея-фикс. Вспомни-ка, какой скандал ты мне закатил однажды в период национализации. Мы тогда заперли наших активистов в кабинете, чтобы не разболтали раньше времени, что их хотят назначить директорами фабрик… А ты давай возмущаться: доверяем-де людям тысячи рабочих рук, миллиарды лей, а поверить, что они не сороки какие-то, не можем… Та же самая идея-фикс.
Д у м а. Фикс не фикс, только и сегодня я точно так думаю. Вот Ману, например, считает меня идеалистом…
С т о я н. Кстати, какие у тебя с ним отношения?
Д у м а. Ману — вполне приличный сержант, который в один прекрасный день проснулся офицером. И еще: он убежден в своей непогрешимости.
С т о я н. Модное словечко…
Д у м а. Могу сказать по-другому. Он считает, что его заслуги делают его личностью неприкосновенной, никто не имеет права возразить ему… Но те, кто взвалил на свои плечи всю тяжесть возрождения новой Румынии… считают своим правом знать правду и высказывать правду. А те, кто этого не понимает, не могут занимать руководящие должности… к сожалению, мы об этом подчас забываем… Помнишь, ты любил говорить: «Не пробуй бороться с курением, если у тебя папироса в зубах»…
С т о я н. Смотри-ка — не забыл?
Д у м а. Как видишь. Отлично сказано. И хватит о глобальных жизненных проблемах… И я и ты думаем о них… Мучаемся… Ищем… Бьемся головой о стенку… Да и маленьких проблем — великое множество… Вот тебе пример: сегодня на заседании бюро среди прочих мы обсуждали проблемы общественного транспорта… И вдруг я задумался… когда я последний раз пользовался… трамваем. Году этак в пятидесятом, пятьдесят первом… А очереди? Разве наши жены знают, что такое очереди… Может, потому нас так раздражают жалобы тех, кому еще приходится выстаивать в очереди…
С т о я н
Д у м а
С т о я н
Д у м а. Французский революционер… «Идея счастья нова для Европы»… И для нас тоже… Люди открывают ее с жадностью. Это самое дорогое для них в мире, который сдвинулся с места в поисках самого себя… Человечество ощущает себя способным реализовать наконец синтез: власть — правда — счастье… Ну все! Достаточно! У меня голова раскалывается от всех этих мыслей…
С т о я н. Был. Старик Вайсман ни капельки не изменился, разве что стал еще больше похож на сердитого слона.
Д у м а. Ну и?
С т о я н. И такое бывает.
Д у м а. Тебе страшно?
С т о я н. Да…
И досадно. Ужасно досадно… Мне кажется, только теперь я понял наконец, как должно было…
Перед моим приездом сюда… Марта написала: «Мне страшно, Павел, и очень досадно… Но не беспокойся, об этом никто не узнает».
Как дела у Павла-младшего?
