Еще бы не пыталась! Покупала ему всякие модели, схему телевизора «Сделай сам», три месяца за свои кровные выписывала ему журнал «ТВ своими руками», заводила речь о дороге для автомотогонок на чердаке, а он все отвечал «Вздор» либо «Глупости». А когда воскресным днем мы стояли на холме за нашим городком, там, где авиамоделисты запускают свои модели, на него даже дистанционное управление не подействовало. «Все сплошь зеваки и бездельники, у них под ногами нет твердой почвы, слушать тошно, как у них все гудит и жужжит!» Даже не оглянулся, когда мы спускались с холма. Легко сказать: направить мысли в другую сторону. Вы сами хоть раз пробовали направлять? Однажды — с ума сойдешь, до чего смешно, — я даже пыталась привлечь его лаской. Вы б видели, как он вытаращил на меня глаза. Дура я дура…
В тот вечер, едва я открыла дверь, Лок рявкнул: «А ну, надень воскресное платье…» Я ведь десять лет ходила в одной и той же ветошке, на новую денег никогда не было… «Подогнула подол, и дело с концом», — каждый год говорил Лок. Так вот, когда Лок рявкнул, я сразу поняла, какой час пробил. За ужином никто из нас не проронил ни слова. Я вся дрожала… Я приготовила кабачки. Думаете, я могла подцепить на тарелку хоть один ломтик? Ничуть не бывало. Пришлось помогать себе ложкой. А до чего трудно было разжимать зубы…
Я начинаю чистить яблоко, но Лок уже встает и скрывается в гостиной. Я не могу больше проглотить ни кусочка и убираю со стола. На кухне оставляю грязную посуду, подкрадываюсь к двери гостиной, бесшумно приоткрываю ее, чтобы он ничего не услышал. Но он, должно быть, ждал, что я приду, — растопырив руки, он преградил мне дорогу. Он весь красный, даже лысина у него и та красная, а вокруг — венчик седых волос, а пониже — пучки волос, торчащие из ушей. «Ты, ты», — мямлит он, пучки волос трясутся от его голоса. Пятнистый нос… До сих пор помню каждое слово, каждое движение… до сих пор, не могу отогнать… не могу забыть.
«Ты, мой Тендерчик, — пыхтит он, сжимая мое плечо, — Бонер уже готов, сегодня Бонер со своим Тендером вихрем пролетит от Женевы до Романсхорна, — при каждом слове он грубо встряхивает меня, — от Базеля до Кьяссо, от Шафхаузена до Брига. Но сперва — генеральная репетиция. Надо проверить, функционирует ли оборонительная система в случае опасности».
Он толкает меня к пульту и начинает втолковывать значение множества контактов и меченных красным предохранителей. «Здесь взлетает в воздух баденский вокзал. — (Его указательный палец перескакивает на другую кнопку.) — Здесь сметает с лица земли господина Бернера с его вокзальчиком, здесь задует свечку Курера, здесь — Люцернера. Здесь… — (Он тычет в откидной выключатель.) — Здесь самое простое: этому болвану Бруггеру я заложил в голову порох вместо мозгов. Кстати, и его вокзал находится в самом центре. А уж когда там рванет, мсье де Лозанну тоже будет не до смеха. Да и у Шафхаузера в котелке кой-чего есть, не только мысли о выпивке. Смекнула? — (Он делает неуверенный шажок и протянутой рукой указывает на повторный выключатель.) — Итак, я буду изображать немцев, а ты…» — «Лок, ты не боишься, что все взлетит на воздух?»
Лок хихикает. «Сейчас сама увидишь».
«Неужели было такое время, когда я не испытывала к нему ненависти?» — мелькает у меня в голове.
«Двадцать восемь лампочек, если все сделано по правилам», — слышу я в ответ. У Лока делается торжественное лицо; он сжимает губы, прикладывает к ним палец, пятится задом в открытую дверь столовой и исчезает.
Эти несколько минут были для меня такими, будто я ждала палача в ночь перед… это я сегодня понимаю. А за дверью что-то происходит, кто-то кукарекает и фыркает. Я чувствую выключатель, зажатый между большим и указательным. Врывается Лок, он дудит в детскую жестяную трубу, а время от времени рявкает: «Хайль Гитлер, хайль, хайль, хайль!» — и машет кухонным ножом. С его головы свисает убор из перьев. Судорога сводит мое тело. Я хочу что-нибудь крикнуть ему в ответ, чтобы остановить его криком. Не могу издать ни звука и поворачиваю выключатель.
