Он нажимает какие-то кнопки, достает форменную фуражку начальника станции и водружает ее себе на голову. Когда я готова, он подает мне знак щитком и включает ток.
«Все Управление швейцарских дорог могло бы равняться на Фрица Бонера», — возвещает он, когда поезд автоматически меняет направление в Лозанне и Цюрихе. На въезде в Романсхорн он вырубает ток и хватает тормозной упор. Я продолжаю вязать. Вдруг он вопит: «Семафор 84, путевой сигнал 3, немедленно поднять! Ты что, оглохла?» Судя по всему, поезд надо отправить назад. Я щелкаю контактами на распределительном пульте и переключаю ток. Поезд трогается. Он провожает поезд глазами. Вроде бы все идет как должно. Изменение маршрута — через Берн (вместо Биля), — кажется, тоже удалось, и тут происходит катастрофа. Между двумя домишками и церковкой, изображающими Берн, поезд проскакивает в южном направлении. Мы забыли перевести стрелки. Фриц делает гигантский прыжок к распределительному пульту и вырубает ток. Потом он ныряет под модель, откидывает крышку люка под Эмменталем и дрожащими пальцами снимает поезд с неправильного пути. Он сам виноват. Правда ведь? Вы согласны со мной? Но он слишком труслив, чтобы признать собственную вину.
«Бабье, оно все безмозглое, — шипит он сквозь зубы, — чтоб тебе пусто было, не будь меня, не избежать бы столкновения в Шпице с „Оберлендером“. Крови было бы… Но тебе на все плевать…» И он злобно глядит куда-то вбок. Иногда он добавляет еще несколько слов про чувство долга и про то, что это занятие только мужчинам под силу. Я уже предчувствую, ночью он расквитается со мной за свою ошибку…
Нет, нет, вы меня неправильно поняли. Бить он меня не станет. Но когда мы ляжем, он, вместо того чтобы повернуться ко мне спиной и захрапеть, навалится на меня.
Довольно, ради бога, довольно!
Так называемые звездные рейды без конечной цели могли продолжаться по нескольку дней. Для этой оказии Лок всегда надевал парадный мундир. Он сшил себе на заказ форму начальника станции первого класса, то есть с золотыми дубовыми листочками. Он взмахивает щитком, свистит в свисток, ревет в микрофон, потрясает компостером. Он теперь начальник поезда, проводник, начальник станции, но прежде всего он машинист. Несколько раз он даже приглашал на это представление Альфонса Маурера. Я, помнится, со стыда чуть сквозь землю не провалилась.
Как все это выглядело? Попытаюсь изобразить одну такую поездку, думаю, что еще не забыла, мне ведь столько раз приходилось это слушать. Итак…
