Отец занялся мороженым; я же свое уже успел проглотить и считал, что теперь моя очередь что-то сказать, выразить охватившие меня чувства. Но я не находил подходящих слов. И не потому, что зрелище не захватило меня, — напротив, корабль выглядел таким внушительным и в то же время изящным, море было синее-синее и искрилось вдали от берега, на самой высокой мачте развевался огромный флаг, над флагом кружили чайки. Все это прекрасно. Но почему на корабле пусто? Ни души на капитанском мостике, на палубах, ни одного лица в иллюминаторах.
— Хорош, а? — снова спрашивает отец. — Представляешь, он берет тысячу триста пассажиров, а то и больше, это не считая команды. Три класса, как в поезде. Кому что по карману.
Где-то он наверняка читал про размеры корабля — длину, ширину и так далее. Но ясно, что сейчас он говорил приблизительно, скорее на глазок. И мало-помалу я перестал слушать, только смотрел не отрываясь на корабль. В конце концов должен ведь там кто-нибудь появиться, хоть юнга, хоть поваренок.
Я смотрел до тех пор, пока корабль не заволокло туманом, густым-прегустым, но вот туман как бы рассеялся, и из него проступила на фоне стены и клумбы лохань во дворе, не большая и не маленькая, — посудина, в которой мама одно время стирала белье. Старая, обшарпанная, я ее сразу узнал. А в лохани — накренившийся набок заводной кораблик, красный с синим, его подарила мне однажды летом, давным-давно, Тильда, моя крестная мать. Ну вот, подумал я, опять пружину заело… Сон наяву, чудно! Ведь я готов был поклясться, что ни на секунду не терял «Юлия Цезаря» из виду. Ну а кораблик — бог знает, почему он вдруг всплыл в памяти. Да еще здесь, рядом с этой громадиной… Отличная была игрушка. Одно мне не нравилось: кораблик мог двигаться только по кругу. И вдруг стало заедать пружину, кораблик начал останавливаться. Тогда я разобрал его, а собрать снова не сумел — не вышло.
— Эй, Нинетто, проснись! — затормошил меня отец, уже поднявшийся со скамейки.
До отхода катера оставалось минут пятнадцать, надо было торопиться. «Еще чуточку, — хотелось мне попросить отца, — чуточку!» Но его лицо показалось мне строгим. Настаивать не имело смысла, и я подчинился.
Под навесом было пусто, если не считать двух-трех зевак и носильщика. На нас, запыхавшихся от бега, они посмотрели с насмешливым сочувствием.
— Самую малость опоздали, — заметил носильщик и показал на только-только отчаливший от пристани катер, полный народу.
Отец вынул из кармана часы. Хронометр, как он говорил.
— Мы успевали, смотри!
Было ровно четыре. По расписанию — время последнего рейса.
— Как нарочно, раньше времени отплыли… — вздохнул отец.
Ничего, до маяка можно и на лодке добраться.
— Если желаете, — подал голос носильщик и вызвался проводить нас к своему знакомому, который давал напрокат лодки, а в свободное время и сам садился на весла.
До маяка (генуэзцы называют его «лантерна» — фонарь) было недалеко: четверть часа, не больше.
Лодочник оказался человеком средних лет, высоким, сухощавым и несговорчивым. Он назвал огромную сумму — около трех наших франков, что составляло половину дневного заработка отца. После долгого размахивания руками и упорного нежелания снизить цену он в конце концов согласился уступить один франк.
Мы сели в красную, с белой полосой вдоль борта лодку. Свежевыкрашенная, просторная, на сиденьях подушки, она показалась мне королевской яхтой. Сидя на корме рядом с отцом, я вдруг подумал, что не зря ждал так много нового и интересного от поездки: вот наконец ожидания и сбываются. Кто из моих товарищей мог похвастать, что видел море, океанский пароход? Кто бродил по портовым переулкам? Поднимался на маяк, посылающий свет в такую даль?
Встречная волна так накренила лодку, что она едва не зачерпнула бортом с моей стороны. Я инстинктивно схватился за отца.
— Ничего страшного, море есть море, — сказал лодочник. — Если мальчик хочет, он может пересесть вниз, на дно. И чем меньше он будет вертеться, тем лучше.
Но я чувствовал себя спокойнее рядом с отцом. К тому же, пересев на дно, я не увидел бы и половины того, что делается в порту с его оживленным движением.
— Не самое удачное время для прогулки, — заметил лодочник. — Но, бог даст, обойдется.
«Хитрит, — подумал я, — нарочно пугает, чтобы содрать с нас побольше». Но вскоре понял, что был не прав. Снизу, из нашей скорлупки, эта часть порта выглядела битком набитой: она кишела судами и суденышками, как бы несущимися наперегонки. Странная, безумная гонка, в которой более сильные и крупные одерживали верх над меньшими: торговые суда над катерами, катера над буксирами и так далее. А может, мне это только казалось — должны же быть правила, кто кому уступает дорогу. Впрочем, если такие правила и были, моторки их наверняка не придерживались: они проносились на волосок от нас, поднимая крутые упругие волны высотой в человеческий рост. Лодочник едва успевал поворачивать лодку носом к волне. Нас качало, мы изрядно промокли и оглохли от гудков и перекрывающего их время от времени воя сирен. Наконец я не выдержал:
